dem_2011

Categories:

ВАЛЕРИЙ ЗЕЛЕНОГОРСКИЙ: «Сочинительство — это моя психотерапия»

У меня есть собственная формулировка: я русский писатель с  этнокультурной компонентой. Новая книга «Мой народ» — о советских  евреях. Я посчитал, что поколение мое и моих родителей не получило  осмысления в литературе. Потому что все закончилось Гроссманом и  Рыбаковым, но это другой период, довоенный и военный. А я пишу о евреях  второй половины ХХ века.

Мы, евреи галута, советские евреи, прожили свою жизнь. Она ничем не  отличалась от жизни литовца или калмыка. Я имею в виду социально-бытовой  аспект. Но у нас был пресс, внешний и внутренний. Мы жили в  заповеднике, где был корм, дорога к водопою. Но мы прикладывали ухо к  земле, чтобы узнать, не идут ли за нами наши гонители. В этом вся  разница.

Я не сторонник теории исключительности, я не говорю о своей  избранности. Я считаю, что наша избранность — в судьбе. Лучше было бы не  иметь такой судьбы. Исход, холокост. Можно было прожить, как бельгийцы  или швейцарцы. Сытая, обеспеченная жизнь, не требующая титанических  усилий.

В 36 лет меня назначили заведующим сектором в НИИ: «Валерий  Владимирович, мы вас очень ценим, но следующая ваша должность —  начальника отдела — будет, когда вам исполнится 42 года. Потому что  вашему руководителю до пенсии столько-то лет». Я это воспринимал как  должное и не сидел на кухне, не говорил: вот, меня зажимают. Это было  естественное восприятие жизни.

Или, например, говорили: «Яша не поступил на физтех». Ну, не  поступил. Зато поступит в Институт стали и сплавов. Не было внутреннего  ощущения, что тебя обошли или поставили в третий ряд. Я не был  диссидентом, я не изучал иврит по книжечке, отпечатанной на папиросной  бумаге. Я не помышлял об эмиграции. И таких была львиная доля. Мы же  знаем единичные примеры — дело Щаранского, Кузнецова. А обычные врачи,  инженеры жили жизнью Советского Союза, воевали за него и считали  родиной.

В писательство меня привела собственная алчность. Я до 2008 года  занимался досугом небедных людей. Олигархов, больших корпораций.  Устраивал развлечения. Одним из клиентов в ту пору был Альфред Кох. Он  приобрел мужской журнал «Медведь», самое значимое глянцевое издание в ту  пору.

Должны были отмечать десятилетие журнала, и Кох как хозяин предложил  устроить вечеринку на 1000 человек. Я был готов. Но он поставил условие:  «Напиши текст, который я тебя попрошу, и ты получишь этот заказ». Мне  было 55 лет, я был читателем, а не писателем. Очень уважал тех, кто  трудился для меня на литературной ниве. Спрашиваю Коха, о каком тексте  идет речь. Отвечает: «Напиши, как ты потерял девственность и приобрел  нехорошую болезнь».

Я был ошарашен: «Альфред Рейнгольдович, я это в бане рассказывал  друзьям, а для публичного пространства — это перебор». И еще у меня сын  есть, он тогда учился в известной гуманитарной гимназии. Родители  одноклассников были людьми определенного круга, «Медведь» им раздавался  как ВИП-клиентам. Как они воспримут мое произведение?

Кох сказал, что его это не волнует. Я поехал домой прямо из бани.  Взял тетрадку в клеточку, шариковую ручку. Компьютером я тогда не  владел. И написал текст. Название было таким: «Секс в небольшом городе».  Первая строчка: «Я закончил школу, когда еще не было дезодорантов».  Часа три ковырялся, написал семь страниц. Из уважения к печатному слову я  решил проконсультироваться. Послал водителя с текстом к ныне покойному  Аркадию Арканову. Мы с ним часто общались.

Арканов, зрелый мастер, позвонил: «Знаешь, вполне. Можешь не  волноваться». А потом этот текст забрал водитель Коха. Я сделал один  трюк. Свою фамилию Гринберг я перевел с немецкого. Получился  Зеленогорский. Именно этой фамилией и был подписан текст. Многие люди  вообще меня не отождествили с автором. Репутационных потерь я не имел  таким образом.

Рассказ попал в юбилейный номер журнала. И все, на этом все  закончилось. Больше я не собирался заниматься — настаиваю на этом  термине — сочинительством. «Писатель» — это что-то масштабное, особенно в  русской традиции. Но где-то через пять месяцев после первого рассказа я  почувствовал, что есть желание кое-что вспомнить, зафиксировать  ощущения из прошлого.

У меня нет цели писать, как Джойс, создать второго «Улисса». Я  понимаю, что мне не грозит слава Довлатова. Сочинительство — это моя  психотерапия.

Источник


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded