dem_2011

Category:

Михаил Пришвин: «... Другие писатели пишут для славы, я писал для любви»

декабрь 2016 Инга Радова

<...> В летописи своей жизни Пришвин лишь раз сделал перерыв —  недельную паузу, связанную со встречей, потрясшей основы его  быта, бытия, писательства и духовных исканий. Это было время  "незаписанной любви".

… 16 января сорокового года — самый морозный день рекордно  холодной московской зимы. На пороге московской квартиры  шестидесятисемилетнего писателя появляется новая  сотрудница для работы с архивом, рекомендованная давним  знакомым. Её зовут Валерия Дмитриевна Лиорко. За свои сорок она  успела перестрадать, передумать, перечувствовать столько,  что на космических весах духовные вселенные Пришвина и  Валерии Дмитриевны, вероятно, уравновесились бы. Встреча  была на равных.

Валерия Дмитриевна Лиорко родилась в дворянской семье.  Училась в Вокальной академии духовной культуры, в Институте  слова, посещала лекции философа П.А. Флоренского, А.Ф.Лосева,  И.А. Ильина,  прослушала курс философии и религии Н.А.Бердяева.   

 Это была натура богатая, глубокая, вследствие чего и  сложная: "Меня подавлял груз собственной души и неразрешенных  вопросов. Сама для себя я была полнейшей неопределенностью",  — писала она. 

Неопределенность, уже объективно-историческая, лихорадка  смутной эпохи, две революции и три войны, выжгли страшное клеймо  на судьбе этой удивительной женщины.  Её отец, как офицер, был  расстрелян в годы Красного террора. Сама она провела три года в  ссылке, так называемой  "вольной, за недоказанностью   преступления", и несколько месяцев в Лубянской и Бутырской  тюрьмах. В поезде по дороге домой из ссылки у нее украли  паспорт и удостоверение об освобождении, и Валерии  Дмитриевне пришлось годами жить на нелегальном положении,  ночуя каждый раз на новом месте: то у друзей, то на московских  вокзалах — прийти домой было нельзя. 

Ближайшего друга Валерии — Олега Поля, человека духовно  одаренного, выбравшего аскетическую, отшельническую жизнь,  позднее ставшего иеромонахом, расстреляли в 30-м. 

В дальнейшем, Валерия Дмитриевна, желая успокоить мать,  вынужденно вышла замуж за человека не близкого ей по духу, но  вскоре поняла, что совершила ошибку, и, вернувшись из ссылки,  сказала мужу, что они должны расстаться.    

Что касается линии жизни писателя, то на ней найдутся,  видимо, все существующие в культуре начала века вариации  любовных союзов: платоническая влюбленность в роковую женщину,  культ Прекрасной Дамы — Варвары Измалковой, тройной союз:  роман с женой друга, увлечение нимфеткой-Козочкой, духовный  роман с дочерью В. Розанова и, наконец, брак с простой  крестьянкой — "первой попавшейся и очень хорошей женщиной".

 Но все отношения рано или поздно заканчивались, не утолив ни эмоционально, ни интеллектуально. Брак с первой женой не  заладился с самого начала: "Фрося превратилась в злейшую  Ксантиппу". Чересчур разными они были по душевному складу и  воспитанию.

ДАР СУДЬБЫ

За три года до судьбоносной встречи Михаил Михайлович  переезжает в московскую квартиру, где компанию ему  составляют его охотничьи собаки Лада и Бой. Время от времени он  навещает жену, оставшуюся в Загорске, куда приезжают и  взрослые сыновья.  "С завтрашнего дня я начинаю это одиночество,  которое будет вступлением к  будущему одинокому житию в  деревне", — пишет в дневнике  5 июля  1937 года. И  через  два года: "Надо уйти, как  подготовил. Надо проститься, надо  расстаться, не оскорбляя прошлого". "Если устроюсь в квартире  своей, может быть, почувствую через предметы искусства  дыхание истинной  культуры человечества, как чувствовал через  пташек своих дыханье матери-земли".

Но добровольное отшельничество не помогло писателю  обрести желанное умиротворение — наоборот, его тоска  усилилась: 

"… пронеслось во мне через все годы одно единственное  желание прихода друга, которого отчасти я получил в своем  читателе. Страстная жажда такого друга сопровождалась по  временам приступами такой отчаянной тоски, что я выходил на  улицу совсем как пьяный, в этом состоянии меня тянуло нечаянно  броситься под трамвай. В лесу во время приступа спешил с охоты  домой, чтобы отстранить от себя искушение близости ружья.  Нередко, как магическое слово, заговор против охватывающей  меня не своей воли, я вслух произносил неведомому другу:  "Приди!", и обыкновенно на время мне становилось легче, и  некоторый  срок мог пользоваться сознательной волей, чтобы  отстранить от себя искушение. Тоска стала так меня донимать,  что я заподозрил болезнь в себе вроде тайного рака и даже  обращался к докторам". Это длилось годами, но Пришвин спасался  самым действенным из самых незаслуженно поругаемых лекарств -  самообманом: "Сила моя была в том, что свое горе скрывал сам от  себя".

 Словом, встреча писателя с возлюбленной после стольких,  полных лишений лет стала для обоих даром судьбы. Впрочем, его  ценность разглядели не сразу.  "Очень мы друг другу не  понравились", — пишет Валерия Дмитриевна о впечатлении,  оставленном их первой встречей. —  Больше того, холодным  внешним зрением Пришвин увидал во мне только недостатки наружности. Пришвин легко записывает вслед за Разумником  Васильевичем обо мне: "поповна". Впоследствии, любящий и потому  возмущенный собою, Михаил Михайлович выскабливает в  рукописи дневника "ужасное" слово, которое я сейчас  восстанавливаю по памяти".  

В Дневниках отражены все перипетии любовного романа,  который осудили родные Пришвина, вокруг которого в  окололитературных кругах ходило бесчисленное количество  сплетен и кривотолков. "Если Валерия покинет меня, я покончу с  собой. У меня уже и письма написаны, и ружьё заряжено, и я уйду  из жизни — колебаться не буду". 

Но  истинной любви, видимо, под силу любые испытания: влюбленным  удается остаться вместе. В 1946 Пришвин   покупает  полуразрушенный дом в деревне Дунино над Москвой-рекой. В этом  их доме, ставшем впоследствии музеем, есть деревянный пенал с  ручками и карандашами, на котором ножичком нацарапано  трогательное: "Ляля + Миша = Л".  

Со страниц Дневников читатель узнает о жизни этих людей, об  их поисках понимания истины и красоты, о внутреннем пути к  свободе: " Внимание наше друг к другу чрезвычайно, и жизнь  духовная продвигается вперед ни на зубчик, ни на два, а сразу  одним поворотом рычага на всю зубчатку". 

Писатель и философ Пришвин приходит к пониманию любви к  женщине, как к спасению в жесткой социально-культурной  ситуации, как к способу избавления от ужаса перед холодной  трансцендентностью мира: "Есть в человеке как бы роковая  испуганность жизнью, принижающая, утупляющая веру в себя. Она  давила душу и моей матери, жизнерадостной женщины. Вдруг  появлялось у нее в глазах что-то темное, и лицо становилось  сумрачным. Я понимаю теперь это как страх перед той роковой  обреченностью человека. Вот это чувство передалось и мне, и  оттого любовь моя первая была попыткой безумного скачка за  пределы этой как бы родовой необходимости. Этот прыжок доказал  мне самому, что я обречен быть привязанным к колу родовой  необходимости. Так я и жил 30 лет, как и мать моя тоже 30 лет  работала "на банк" и как живет огромная масса испуганных людей.  Встретив Лялю, я опять сделал прыжок и удержался там на какой-то  высоте. И вот почему часто прихожу к Ляле с прежней мерой вещей в  мире обреченности. И, меряя, узнаю, что все у меня не  сходится, и моя женщина выходит из всяких мерок. А в конце  концов я нахожу сам себя в мире иных измерений и догадываюсь,  что это и есть та самая любовь, о чем я мечтал и чего не досталось  мне ни от отца, рано умершего, ни от матери, работавшей как  мужчина "на банк", ни от жены, взятой от испуга и неверия в  себя, ни от детей, обманутых моей славой, избалованных ею и,  значит, тоже по-иному отстраненных от личных возможностей,  тоже испуганных".

Любовь у него — это и путь борьбы за иную, лучшую реальность и  особая область, где всецело раскрываются творческие качества  человека. Для Пришвина это важнейшая категория, ибо, по его  мнению, нет ужаснее "человека, оставленного творческим духом".

Так постепенно, год за годом, десятилетие за десятилетием  записки молодого человека, убежденного в возможности  переустройства мира с помощью теории и вытекающей из неё  прямой политической борьбы, воспринимающего невозможность  "быть как все" как болезнь — перерастают в мемуары умудренного  опытом созерцания и глубокого осмысления философа и  художника. 

Дневники — это и историческая хроника, и феноменология  личностного развития, и отражение эволюции художественного  сознания, и, наконец, это, рассказанная откровенно, история  души, история её любви. В конце концов, именно история любви  становится главной повествовательной линией Дневников  писателя, словно бы его манифестом свободы как личности и как  художника. Писатель пишет в будущее о самом сокровенном в  надежде, что читатель поймет правду того страшного времени:  "Пусть наши потомки знают, какие родники таились в эту эпоху  под скалами зла и насилия". 

День их встречи стал и днем расставания: Михаил Михайлович  Пришвин ушел из жизни 16 января 1954 года. Но остались его  Дневники, благодаря которым нам открылся подлинный духовный  облик одного из крупнейших русских мыслителей: "Искусство -  это форма любви. И вот я люблю, и моя юность вернулась, и я напишу  такое, чтобы она растерялась и сказала: "Да, ты — герой!"  Настоящим писателем я стал только теперь, потому что впервые  узнал, для чего я писал. Другие писатели пишут для славы, я  писал для любви".

Источник


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded