dem_2011

Categories:

Женщины о Церкви: Валерия Пришвина

Валерия Пришвина с матерью Олега Поля. 1932 год
Валерия Пришвина с матерью Олега Поля. 1932 год

Валерия (Ляля) Дмитриевна Лиорко-Пришвина (1899-1979), жена писателя  М. М. Пришвина, написала автобиографический роман «Невидимый град» в  1962 году. В нем она описывает свою жизнь и поиски веры до встречи с  Пришвиным: детство, расстрел отца, попытку создания детского дома,  послереволюционную Москву 20-30х годов, теософские искания, учебу в  Институте Слова, трехгодичную ссылку по делу  об ИПЦ, встречи с людьми...

<...> В столицах в начале века собирался цвет народа, его интеллигенция.  Одни пытались поднять разобщенных неравенством людей в область духовной  жизни, «вечных идей», как бы предлагая выход к переживаниям, стоящим над  злобой дня. Это еще в гимназии доходило из столиц через иконописный  образ философа и поэта Владимира Сергеевича Соловьева. Правда, философии  его мы в отрочестве не читали — только стихи. В последнем классе  гимназии еще дошли и пленили нас стихи Блока, музыка Скрябина, картины  Врубеля… Это был мир возвышенный, таинственный, манящий. Тем временем  поднимались новые силы: либеральная интеллигенция делала попытки мирной  «культурной революции» в России; росло и давало плоды кооперативное  движение в деревне; в городах открывались народные бесплатные  Университеты; шла борьба за демократию в Государственной Думе; не менее  двух поколений образованного купечества, молодого, только нарождавшегося  в России класса, вносило свой огромный вклад не одними капиталами, но и  инициативой — рядом просветительских дел: возникали издательства,  картинные галереи, библиотеки, театры, больницы, богадельни… Молодежь,  приехавшая в Москву, ходила по Большой Калужской и Девичьему полю мимо  новых прекрасных, больничных корпусов, выстроенных московскими купцами;  входя в Третьяковскую галерею, читала на фронтоне: «Дар Москве»; слушала  лекции в великолепных аудиториях бесплатного университета Шанявского на  Миусской площади. Иногда казалось, что наступили времена гармонии,  вулкан истории успокоился, и голос возмездия умолк. Но так казалось  только на поверхности жизни неопытным юношам или легкомысленным  обывателям. За этим цветеньем талантов, за живой и плодотворной работой  молодой интеллигенции в обеих столицах, за этим цветистым занавесом  лежала и дремала огромная страна, молчаливо жили многомиллионные массы  ее народа — какое дело до этой культурной жизни было им, не принимавшим в  ней участия, не имевшим от нее почти никаких ощутимых плодов?

Детское восприятие православия

Однако  скоро она [Ляля] сама отказывается от позорно-слепой борьбы с роком: у  нее рождается потребность найти смысл в стихийном переполняющем ее  чувстве. Что в жизни все слепо, случайно и бездушно, что не от кого  ждать помощи, ей и на ум не приходит, настолько исполненным смысла и  живой силы кажется ей мироздание. Что ощущает она: глубину всей жизни  или глубину своей собственной души? Кто был прав в детстве в опыте с  подглядыванием в щелку за ускользающим миром: она… или Лев Толстой?  существует ли вне меня объективный мир, или он лишь «мое представление»?  И если принять первое «наивное» детское видение, то каков этот  неведомый мир: бездушная машина или одушевленная Тайна? Как дикарь —  дитя человеческого рода одушевляет все явления природы, так и ребенок  каждого нового поколения одухотворяет все явления жизни тем смыслом, той  тайной связью, которая содержится как созидательная сила в глубине его  собственного существа. Девочка ищет этот связующий смысл в океане  видимой бессмыслицы, в океане разрозненных явлений жизни. Где найти  опору сознанию? И она хватается за спасительный канат, брошенный ей  окружающей средой. Нет, это был уже не канат, а лишь его обрывки,  распадающиеся на глазах нашего поколения: это было воспитанное в народе  за целое тысячелетие российское православие.

Будучи  системой мировоззрения, пронизывающей всю жизнь, православие не только  создавало высокое искусство, но проникало во все слои русского общества,  связывало их в единый организм, называемый православной Россией, и  создавало своеобразный быт, не похожий на быт ни одного народа в мире.

Говорят презрительно: «быт», а между тем — это плоть жизни, без которой  сама жизнь превращается в отвлеченную схему или небытие. Конечно, тот же  быт может стать мертвым памятником существования, длящегося по инерции и  мнящего себя жизнью, но в начале века в нашей жизни мы еще ощущали  дыханье православия — как в этой простой записи из дневника Михаила  Пришвина: 

«Мне помнится теперь то забываемое царское время, когда многие  жили с открытыми сердцами, и в Светлое Христово Воскресение, бывало, в  Москве, если хорошо поглядеть на незнакомого человека, да еще если он  немного выпивши, то он возьмет, обнимет тебя и похристосуется. А то раз,  помню, в марте в Москве на какой-то улице увидал свежие зеленые огурцы и  начал их торговать. „А сколько, — спрашивает, — вам надо?“ — „Мне, —  говорю, — много надо, десяточка два“. — „Нечего делать“, — говорит, и  завертывает два десятка, и денег не берет, потому что, оказывается, я  первый покупатель и для почину продать надо бесплатно. А то, помню, на  Тверской вот дует кто-то меня в спину кулаком, оглядываюсь, незнакомая  старуха ругается: „Ай ты глухой, кричу, и не слышит, скажи, родной…“…  Так жили мы тогда с открытыми сердцами, и что из этого вышло?»

Мы  застали православие в трудный момент сомнений, а может быть, рождения  новых, неведомых для нас форм жизни? Не знаю, но девочке знание  православия открывалось в формах устоявшихся и привычных. Богослужебный  круг в течение года раскрывал последовательно систему мировоззрения  Библии — сборника священных книг древних иудеев и христиан. Это была  история создания мира и человека, его падения, спасения и воссоздания в  будущей новой совершенной природе. Церковное богослужение сообщало  значение каждому часу в дне, дню — в году, году — в мировом историческом  и космогоническом процессе, который должен завершиться созданием нового  человечества и новой вселенной: «И увидел я новое небо и новую землю,  ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…» Так кончается Библия  Апокалипсисом — видением Иоанна, любимого ученика Христа. Многие  тысячелетия люди питались образами и преданиями этого мировоззрения.  После классиков русской литературы излишне будет описывать детскую  радость рождественских праздников, возвышенную умиленность Прощеного  Воскресенья, которым начинался Великий пост, собранную строгость долгих  великопостных служб в преддверии Пасхи — праздника Воскресения Христова,  торжественные службы Страстной недели — последней недели поста, и,  наконец, Пасхальную ночь, когда толпа, как один человек, ждет первого  удара колокола. Кто бывал в эту ночь на площади Успенского собора в  Кремле среди напряженно молчащей толпы, тот помнит: все становились в  эту минуту детьми, способными верить в победу Праведника над смертью.  Первый удар колокола, шапки летят долой, и всех охватывает ни с чем не  сравнимая в жизни радость.

Ляля. 1907 год
Ляля. 1907 год

Прямо  из передней третья дверь в комнаты «господ». Гостиная, столовая и  кабинет не интересны. Но вот спальня родителей с большим семейным  образом и горящей перед ним всегда лампадой. Рядом детская комната, там  стол, изрезанный перочинным ножом, полка с книгами, умывальник с  сосочком и скамейка, на которую надо девочке стать, иначе до умывальника  не дотянуться. Белая кровать и над ней образок целителя и мученика  Пантелеймона. Он изображен юношей, держащим ящичек с лекарствами, а на  руке у него висят розовые четки. Это был дешевый бумажный образок,  наклеенный на доску, никаких признаков художества в нем не было, простая  литография под грубый «народный» вкус, когда посмотришь на нее сейчас  издали опытным глазом. И только теперь понимаешь, что ребенок, как и  народ, вкладывал в образ содержание своей души и этим жил, это видел, а  не дешевую бумажную иконку. Сквозь образ как сквозь окно он видел живой  предмет своей веры и любви. Такими «окнами» и были иконы, почти  невидимые за окладами, и непонятные славянские слова умершего языка,  невнятно и наспех произносимые, и богослужебные символы, недоступные  большинству молящихся по сложности их смысла. Все это создавало, однако,  настроение, и в это настроение каждый привносил свой смысл. Этим,  вероятно, и держалась нравственная жизнь прежней России.

Девочка,  как и все дети того времени, вместе с матерью в раннем детстве читала  утренние и вечерние молитвы. Мир вечного света был для ребенка  несомненен и близок; воротами к нему была икона, а ключом —  устремленность молитвенного внимания. Это было простое предстояние  источнику жизни с доверием к добру, надежда еще неопытной в мире зла  души: «Огради, спаси!» Ей еще не было тогда известно, что от зла нет  иного спасения, кроме мужества и решимости терпеть до конца, но своей  вере не изменить. В этой решимости и заключается спасение. А если и  бывает помощь как чудо, нельзя о нем сказать — это останется личной  тайной каждого или само покажется непреднамеренно из каждого правдивого  рассказа. Пусть будет так и у меня.

Чем была ее детская молитва?  Ее единственная, доверчивая просьба была об ограждении от зла любимых  родителей. Что зло существует где-то рядом — это она чувствовала и  содрогалась иногда от страха. Первая исповедь в восемь лет — она была  очень серьезна. Она воистину совершалась перед Богом, и потому не  мешало, а, может быть, даже помогало, что священник оказался груб лицом,  вдобавок горбат. Он слушал, ни о чем не спрашивая, не заслоняя главное  своими вопросами…

Вся жизнь сменявшихся будней и праздников в  России строилась по кругу евангельских событий, проникавших в быт людей  всех классов и их связывавших. Праздники — это разноцветные огни  лампадок во всех комнатах, новое платье, свежие цветы на столе,  уставленном яствами. Первые три дня Пасхи — прислуга свободна, плита не  топится, дверь в доме не стоит на петлях от поздравляющих («визитеров»),  приезжающих всего на несколько минут.

Все знаменательное в жизни  от рожденья и до смерти связывалось с церковью, но церковность  оставалась часто пустой формой без понимания и души. В семье девочки  была в этой форме душа, но вряд ли было понимание: в доме висели иконы,  теплились лампады, отмечались праздники, но не было Евангелия, и его  никто не читал.

В десять лет Ляле купили маленькую красную книжку  за 18 копеек вместе с учебниками, как то требовалось школой, и вот  девочка стала читать без участия взрослых эту книгу. Не толще любой  современной брошюры, эта книга, с одной стороны, вызвала в мире  величайшие споры, войны, зажгла костры инквизиции. С другой —  вдохновляла простых людей на величайшие нравственные подвиги добра и  терпенья, а гениев человечества — на величайшие творения искусства. Она  создала двухтысячелетнюю культуру, в которой нашей маленькой героине  суждено было расти. Остатками ее и посейчас питается обнищавшее  человечество.

Книга рассказывала о чудесных событиях. Чудесное не  вызывало сомнений у ребенка — он сам, как чудо, недавно появился из  таинственных глубин природы. Поразило в Евангелии другое: слова о  совершенной любви, подобной солнцу: «А Я говорю вам: любите врагов  ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и  молитесь за обижающих вас; да будете сынами Отца вашего небесного; ибо  Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает  дождь на праведных и неправедных… Итак, будьте совершенны, как  совершенен Отец ваш небесный».

Эти слова, именно эти слова вызвали  первые слезы духовного восторга у ребенка. Все забылось и растаяло в  тумане прошлого, все поглотило время, но эту минуту она запомнила  навсегда. Только раз на самой заре жизни у белой детской постели под  бумажным Пантелеймоном она почувствовала богатство любви как величайшую  реальность жизни, ее цель, как исчерпывающий смысл своего существования.  Для этого стоило жить, ради этого было не страшно и умереть. Не об этом  ли прочитала я позднее у Пришвина: «Путешествие ценно не так тем, что  оно обогащает человека новым знанием, как тем, что открывает глаза на  близкое. И есть такое путешествие в такую отдаленную страну, возвращаясь  откуда люди могут понимать даже любовь к ближнему и даже к врагу.  Только надо очень далеко уехать: я там не бывал». — «А я там была  однажды», — могла бы откликнуться ему на эти строки Ляля, но тогда они  еще не знали о существовании друг друга. <...>

Из книги: Валерия Пришвина. «Невидимый град».  1962 г.

Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded