dem_2011

Category:

Валерия Пришвина. Декларация митрополита Сергия

Дня через  два после моего приезда на Змейку, когда Олег зачем-то отлучился к  соседям, а я осталась одна на хозяйстве и шла от соседнего источника с  двумя полными ведрами на коромысле, я увидала у нашей хатки человека  городского вида, в восточной тюбетейке со старомодной бородкой и с очень  русским лицом. Он представился Константином Сергеевичем Родионовым и  сказал, что пришел познакомиться, услышав об Олеге еще в Москве. Сейчас  он шел с долины Псху, что под двумя цепями гор, где был у старцев в  Глубокой.

Патриарх Сергий
Патриарх Сергий

Он-то и был первым, кто рассказал мне, что старцы на Псху обсуждали выступление в центральных газетах  нового заместителя патриаршего местоблюстителя епископа Сергия. Я почти  никогда не читала газет, убежденная, что все необходимое услышу от  людей, которые их читают, и теперь тоже еще ничего не знала. Константин  Сергеевич рассказал, что епископ Сергий провозгласил единство Церкви с  советской властью, признавая эту власть народной, народом принятой и  потому обязательной и для Церкви, которая никогда не боролась с  государственной властью и имела свои, чисто духовные, независимые от  мирской жизни цели. Константин Сергеевич по памяти процитировал: «Несть  власти, аще не от Бога», и потому «ваши радости — наши радости и ваши  печали — наши печали».

Сколько раз потом по-разному и разные люди  повторяли друг другу эти слова из статьи — споря, не соглашаясь, страдая  и соглашаясь, сколько раз потом я слышала их в Москве.

— А как отнеслись к этому старцы? — спросила я.

Константин  Сергеевич говорил, что старцы приняли выступление послушно, хотя и  настороженно. Вспоминали, когда в истории Церкви бывали выступления  святых людей против некоторых действий светской власти, в случаях, когда  она явно нарушала закон Христов. Вспоминали выступление митрополита  Филиппа против жестокостей Иоанна Грозного, Нила Сорского против  жестокостей в борьбе с еретиками при Иоанне III. Но общее мнение старцев  на Псху было таково, что выступления Церкви возможны лишь против  отдельных заблуждающихся или преступных личностей и их действий, но не  против исторически складывающихся государственных формаций — старцы еще  раз подтвердили, что Церковь никогда не становилась и не должна  становиться на путь борьбы с государственной властью. Насколько мы знали  то, что происходило все это время в столице, патриарх Тихон, не  выступая против власти, боролся как раз с отдельными постановлениями,  пытаясь отстоять достоинство Церкви в новом атеистическом государстве.  Но на официальное признание новой власти ни он, ни его последователи не  пошли и были за прошедшие годы все так или иначе уничтожены.

Вместе  с о. Даниилом мы обсудили церковные новости и присоединились к мнению  старцев с Псху. Кто-то, помню, говорил, что Сергий, известный не столько  своей духовной настроенностью, сколько ученостью и административным  опытом, делает дипломатический шаг с целью оградить церковных людей от  политических преследований и дать им мирно жить в новой обстановке  атеистического государства. Но чувство тревоги поселилось в душе, было  непонятно, каких последствий можно теперь ждать.

Я вспоминала про  себя давний спор двух студентов — Александра Васильевича и Абрамова в  начале революции и слова одного из них: «Но что если Церковь вновь  соединится с государством? Тогда она потеряет силу». Слова эти звучали  теперь в моей памяти как вопрос, так как спор Иосифа Волоколамского и  Нила Сорского на Руси продолжался и поныне. Митрополит Сергий своим  выступлением покупал мир для Церкви, какой ценой — никто не  знал.<…>

Слова эти звучали теперь в моей памяти  как вопрос, так как спор Иосифа Волоколамского и Нила Сорского на Руси  продолжался и поныне. Митрополит Сергий своим выступлением покупал мир  для Церкви, какой ценой — никто не знал.

В Москве  выступление митрополита Сергия было принято нашими друзьями совсем  по-иному, чем на Псху в Глубокой пустыни. Чтоб вести связный рассказ о  дальнейшем, необходимо сейчас отвлечься и вернуться к событиям в  церковной жизни предшествовавших лет.

Надо сказать, что в  послереволюционные годы XX века в России в точности повторилось все  пережитое в первые века христианства, когда масса простого римского  народа вместе с просвещеннейшими людьми: философами, учеными,  правителями — считала христиан темными изуверами, приписывала им  преступные извращения в быту и гражданской жизни, вплоть до ритуальных  убийств и поджога Рима. В нашей революционной стране христиане сотнями  шли в заключение и на расстрел. Их гонители зачастую были столь же  искренни в мотивах своего благородного ожесточения, как чисты были  гонимые в своих поступках и образе жизни. Тем не менее во главе Церкви с  ноября 1917 года вновь, впервые после Петра Великого, находился  избранный Патриарх всея Руси Тихон (Белавин). Решение о восстановлении  патриаршества было принято на Церковном Соборе, который ознаменовал  новую эпоху в церковной жизни России и в жизни всех православных  христиан — в это труднейшее, гибельное время во главе Церкви снова был  Патриарх. Он-то, Патриарх Тихон, и не шел на компромисс с новой властью,  которая потеряла верное понимание существа религии и, в частности,  христианства и заменяла это представление ложным, подчас чудовищно  извращенным.

Конечно, были и среди христиан люди, и даже течения,  связывавшие свою веру с политическими убеждениями, то есть с  отстаиванием прежних государственных форм России, но это не было связано  напрямую, как обычно представлялось властью. И среди гонителей также  были люди, хорошо понимавшие невинность гонимых, однако приносящие их в  жертву своим политическим целям.

Я далека была всегда, как далека и  сейчас от жизни церковной организации. Но настроение происходящего в  Церкви схватывала чутко и рассказываю, главным образом, об этом. Так, в  годы патриаршества Тихона я понимала, как трудно приходится ему, а  вместе с ним и всем церковным людям жить среди нового общества, ложно  понимающего смысл Церкви и ее истинные цели. На что можно было  рассчитывать, если даже сам великий писатель земли русской Лев Толстой  превратно понимал вещи, доступные сознанию последней неграмотной, но  благоговейной старухи?

Усилия Патриарха Тихона отстоять свободу  Церкви, уберечь своих детей от лишних страданий были нам неведомы, но мы  догадывались о них. Мы знали, что под конец жизни Патриарх Тихон был  уже под негласным домашним арестом, в котором и скончался. Один  уважаемый нами человек, пробившийся к Патриарху Тихону с каким-то  поручением, на вопрос: «Приходится ли вам делать уступки под давлением  гражданской власти?» — услышал от старого умирающего Патриарха такой  ответ: «Не под давлением, а под удавлением».

Патриарх Тихон  скончался в 1925 году весной. Он жил в Донском монастыре на окраине  Москвы, где его и похоронили. Разрешены были открытые похороны, и  очереди прощающихся тянулись через всю Москву: мне, например, пришлось  стать в эту очередь на Самотечной площади. С тех пор прошло четверть  века, и эти события даже мне самой по сравнению с нашей  действительностью кажутся далекими и неповторимыми, как Средневековье.

По  церковным правилам Патриарх не мог быть избран без собора епископов. И  потому временно вступил назначенный умирающим Патриархом местоблюститель  его престола епископ Петр Крутицкий. Это был совсем незаметный,  незначительный, как казалось, человек — «синодальный чиновник», который  ничем не выделялся в своей среде. Но Патриарх Тихон оказался  сердцеведом, и назначенный им Петр обнаружил себя человеком до  самозабвения любящим Церковь. Что иное могло бы дать ему силы  непреклонно держаться, как Тихон, не идя на соглашение с властью вплоть  до безвестной и бесславной кончины? Очень скоро он был арестован и  сослан в Обдорск, где в тягчайших условиях прожил сколько-то лет и там  скончался.

То, что последовало за этим, поначалу казалось  непонятным и невероятным: дело в том, что Патриарх Тихон оставил точный  список пастырей в последовательном порядке, достойных занять его  престол. С 1925 по 1927 год, то есть за два лишь года все они покорно и  мужественно вступали «по порядку» на место заместителя патриаршего  местоблюстителя. Петр в это время находился в ссылке, и они по очереди  следовали за ним в заключение, исчезая там безвозвратно. Это были  епископы: Серафим, Агафангел, Кирилл. Наконец, последним по списку  вступил на овдовевший престол заместителем местоблюстителя епископ  Сергий. И вот он-то не последовал за своими предшественниками, а выбран  другой путь и выступил в центральной гражданской печати с упоминаемым  выше и дошедшим до нас на Кавказе воззванием.

Все мы были далеки  от церковной жизни, где она соприкасается с жизнью государства и,  значит, с политикой. Но теперь, когда картина пережитого становится  издали ясна, оказывается, на самом деле в жизни не бывает ничего  внешнего, не отвечающего в чем-то внутреннему. И значит, всякая  «политика» где-то пересекается с глубокой духовной, будто бы  «независимой» жизнью человека.

Мы своими глазами читали письмо  митрополита Петра, замаранное, измятое, прошедшее множество рук, пока  дошло оно, наконец, до Москвы, до митрополита Сергия. Петр умолял в нем  Сергия не разрывать единства, не уступать свободы совести, помнить, что  Церковь жива не благополучным процветанием на земле, а кровью мучеников  за Истину. Он умолял не пренебречь этой кровью и верить в ее силу.  Митрополит Сергий избрал иной путь и стал патриархом. Это было началом  нового «раскола» внутри Церкви. Отныне Церковь была подчинена особому  органу контроля в государственном аппарате, и открыто атеистическое  государство теперь ожидало с большей или меньшей долей терпеливости  естественной смерти православия, бывшего еще так недавно основой  духовной и культурной жизни России.

Петр умолял в нем  Сергия не разрывать единства, не уступать свободы совести, помнить, что  Церковь жива не благополучным процветанием на земле, а кровью мучеников  за Истину. Он умолял не пренебречь этой кровью и верить в ее силу.  Митрополит Сергий избрал иной путь и стал патриархом.

Иначе  и не могло быть в те послереволюционные годы, но это мы видим теперь с  высоты пережитого. Тогда же мы сами, участники, как могли мы быть  объективными, если даже кроткие и далекие от мирских дел пустынники  приняли происходившее близко к сердцу. Сейчас через четверть века  кое-что становится понятным в этой борьбе с «сергиянством». Она была по  существу продолжением старинного русского «раскола». Тут действовал дух  борьбы Патриарха Никона с Аввакумом, Нила Сорского с Иосифом Волоцким.  Это был исконный русский духовный максимализм, и потому она была в  каком-то смысле глубоко национальным явлением.<…>

Итак, я  вернулась в Москву, где встретила совсем иную, чем на Кавказе, оценку  события. Все мои московские друзья отшатнулись от митрополита Сергия, и  знающие и не знающие историю, но имеющие опыт церковной жизни. Мне  рассказали, что когда после литургии о. Роман, выполняя указ, прочел с  амвона воззвание митрополита Сергия, несколько человек, не сговариваясь,  выбежали из храма и больше в него не вернулись. Это произошло еще в  бытность мою на Кавказе.

Сцены, подобные описанной, повторились во  всех храмах и по всей России. К митрополиту Сергию шли и ехали ходоки  от мирян и ближних и дальних, шли послания  по рукам и по почте от мирян и от духовенства. Мы читали своими глазами  эти документы: они были величественны, искренни, напоминали по духу  мученические акты первохристианства, сохраненные, к счастью,  человечеством в подлинниках. Не знаю, сохранились ли документы о  подобных актах 1927 года XX столетия.

Никто не призывал в них к  борьбе с государственным строем. Все стояли вне оценок форм гражданской  жизни, вне классовых и материальных интересов. Их связывала лишь одна  мысль: люди умоляли Сергия не уступать государству независимость,  приобретенную и приобретаемую кровью и жизнью мучеников. «Пойди с ними —  и мы пойдем с тобой», — говорилось во многих из этих писем. Михаил Александрович Новоселов был одним из вдохновителей этой внутрицерковной борьбы.  Мне пришлось быть свидетельницей проявления соборности в православии,  которое выделяет его среди других христианских церквей. Я помню сцену,  когда на литургии в храме Грузинской Божьей Матери, не примкнувшей к  митрополиту Сергию и поминавшей по-прежнему — еще живого! — митрополита  Петра, сослуживший с настоятелем храма провинциальный епископ помянул  митрополита Сергия как главу Церкви. Сейчас же к нему в алтарь по рукам  была послана записка, написанная одним из молящихся тут же на спине у  стоявшего впереди человека. Записка была краткой, твердой, никого не  оскорбляющей, но через нее говорил дух Церкви. Вскоре мы увидали этого  епископа, который вышел из алтаря и, быстро пройдя между расступившимся  народом, покинул храм. Это напоминало времена Вселенских Соборов, борьбу  великих Отцов Церкви, но она происходила в наше время, на наших глазах.  Настоятель храма о. Сергий Голощапов  один закончил литургию. О нем мне запомнилось, не помню чье,  свидетельство: он был сослан в северные лагеря, где работал сторожем  лагерных огородов, и еженощно служил литургию в поле один на камне,  служившем ему престолом; там, в лагере, и погиб.

Жизнь была  наполнена самоотверженностью и страданиями. Начались аресты. Брали  священников и мирян одинаково — всех, кто хоть сколько-нибудь выделялся в  толпе тех храмов, где не поминали митрополита Сергия. Это не были  тайные храмы в горах или тайные собрания сектантов. Нет, они открывали  свои двери для всех среди городских улиц и ни от кого ничего не таили.  Там собирались не заговорщики или подпольщики, а люди, простодушно  открывавшие свою «разрешенную» им государством веру. Убеждения эти не  касались гражданской жизни, и люди эти не только не нарушали своих  обязанностей, но, напротив, считали своим долгом выполнять их  добросовестно. Эти люди добровольно и открыто подставляли свои невинные  головы под удар. Я была свидетелем, как в церкви Большого Креста на  Ильинке (ныне снесенной) один за другим выходили из толпы прихожан  молодые люди разных профессий, чтобы принять посвящение, заступить  опустевшее место арестованного священника, и через короткий срок  последовать за ним, и сгинуть навсегда. Иногда этот срок длился не  больше одной недели. Так погиб Измаил Сверчков, тот самый студент Института Слова, затем исчезнувший с поля моего зрения и неожиданно оказавшийся священником этого храма.

Жизнь  была наполнена самоотверженностью и страданиями. Начались аресты. Брали  священников и мирян одинаково — всех, кто хоть сколько-нибудь выделялся  в толпе тех храмов, где не поминали митрополита Сергия.

Таким  путем в течение короткого срока лучшие люди были уничтожены, лучшие  силы были выкачаны, буря улеглась, и церковное общество  законсервировалось в предоставленных ему государством пределах.

Может  быть, митрополит Сергий сделал попытку таким путем спасти храмы от  разрушения, паству от гонений? Помню, как свидетельствовал мне в то  время один правдивый человек о словах митрополита Сергия, сказанных в  частном разговоре: «Весь вопрос в том, кто кого обтяпает». Трудно было  понять, как и что, но еще говорили, что, когда предшественник  митрополита Сергия митрополит Агафангел освободился из заключения,  митрополит Сергий потребовал от него в письме отказа от своих прав на  патриарший престол. Не дождавшись ответа, он тут же созвал Совет  епископов, на котором Агафангел был лишен прав, завещанных ему  Патриархом Тихоном…

Бурной и трагической обещала быть наступившая  зима 1927/28 года. Описываемые события были ее зловещим фоном.  Московские настроения вскоре докатились и до Кавказа, но друзья наши,  принявшие теперь эти настроения, продолжали, однако жить своей прежней  отрешенной жизнью, что видно из писем Олега той зимы.<…>

Так  началась новая зима. Вокруг шли аресты священников и мирян, не  признававших митрополита Сергия. Михаил Александрович приходил к нам  усталый, грустный, часто напоминал он зверя, измученного преследованиями  охотников. Люди, дававшие ему кров, начинали его побаиваться: и правда,  у всех была трудная жизнь, семья, нужда… Вокруг исчезали все лучшие.  Церковь обнажалась.<…>

Михаил Александрович, изредка ночуя и  у нас с мамой, теперь как-то особенно проникновенно благодарил. Больно  было видеть его невысокую похудевшую фигуру, осторожно спускавшуюся с  лестницы ранним утром; он прячет под воротником пальто свою седую бороду  — нет, и теперь он с нею не расстается ни за что.

Я чувствую, как Михаил Александрович теперь меня ревниво сторонится. Он с грустью говорит однажды Шуре:

— Наши пути с Валерией разошлись!

Мне он не говорит ничего.

Ранней  весной Олег, выполняя послушание о. Даниила, отправляется в Ленинград,  где еще сохранился епископат Тихоновской церкви. Там он принимает  иеромонашество, а на обратном пути останавливается в Москве.

Из книги: Валерия Пришвина. «Невидимый град».  1962 г.

Контекст

26 июня 2020 Женщины о Церкви: Валерия Пришвина

27 июня 2020 Валерия Пришвина. Поиски смысла в 20-е годы. Спор о православии

28 июня 2020 Валерия Пришвина. Михаил Новоселов

29 июня 2020 Валерия Пришвина. Православные братства. Монастырь и старец

30 июня 2020 Валерия Пришвина. Женский монастырь

1 июля 2020 Валерия Пришвина. Монахи-отшельники на Кавказе


Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded