dem_2011

Categories:

Сергей Лазо. Дневники (2)

Записи после поступления в Петербургский технологический институт

1912 год
1912 год

гор. Кишинев. 7/IX-12 г.

Наконец я в Кишиневе. Наконец я вхожу на хорошо знакомое крыльцо. Встречает Дуня. «Дома?» — «Дома»,— слышу я. Я встречаю Тасю (Тася Горе — девушка, которую любил Сергей.) и Валю. Здороваюсь с ними. Целую Тасе руку. Валя уходит в город покупать билеты на итальянскую оперу. Я сижу один с Тасей. Мы в гостиной около фортепьяно. Я сижу с одной стороны на кресле. Тася с другой стороны недалеко от меня. Милая Тася, я соскучился за ней в деревне. После долгих ожиданий я наконец с ней. Начинается милый нежный разговор на «ты». Тася говорит, что не сможет писать мне, так как ей запрещает мать, говоря, что моя мама будет против. В ее голосе слышится нотка скорби, жалости. Я возражаю, что это неправда. Разговор течет дальше, как ручей, свободно и непринужденно. Так сидели мы недолго. Вошла Тамара со своим учителем рисования. Вскоре пришла Валя, затем Женя, зашел общий разговор. Я нарочно не хотел оставаться позже (хотя Тася приглашала). У меня иногда глупое чувство, когда мне сильнее всего хочется остаться — я ухожу. Тася приглашала зайти завтра. Пешком я пошел домой, спускался по Семинарской, потом пошел по Киевской. Голова, как всегда в таких случаях, усиленно работала. Женщина вызывает в мужчине глубокое ощущение сущности жизни своего бытия. Человек в высшей степени интенсивно чувствует, переживает. Он или сильно радуется, или сильно страдает, ему одинаково чуждо как пошлое, так и мелочное. Только в такие минуты я живу, чувствую всеми фибрами своей души, усиленно, интенсивно воспринимаю окружающие события.

Вот Тася, я не могу сказать, что я ее люблю, влюблен. Иногда она кажется мне сильно далекой от меня. В другие минуты я вижу в ней что-то родное, одному мне понятное, что-то бесконечно близкое, дорогое. Я вижу в ней свое «я», несколько видоизмененное; оно сохранило свое содержание, но приняло иную внешнюю форму, иные очертания.

Она рядом со мной, я вижу ее: довольно высокая, в красновато-коричневой юбке с рядом каких-то пуговиц внизу. На ней желтые ботинки и легкие желтые чулки. На ней была светлая шерстяная кофточка с легкой кружевной оборкой выше локтя. Шея открыта, на ней виднеется две золотые цепочки, на одной небольшой крестик, на другой медальон. Волосы у нее темно-черные с буклями сзади. Лицо ее нельзя назвать красивым. У нее щеки велики, и само выражение лица подчас веет чем-то пошлым, грубым, чувственным. Но в другие редкие минуты от него веет родным, согревающей лаской, живым участием. Мне захотелось поделиться с ней своим настроением, своими взглядами на наши взаимные отношения. Сегодня я весь вечер сидел дома. Мне не читалось, но моя мысль усиленно работала, перед моими глазами одна за другой проходили картины нашего знакомства, темные и светлые, печальные события, полные безумной тоски, муки и горького разочарования. Среди других картин моего прошлого я вижу декабрьский вечер, свежевыпавший снег лежал кругом. Не обращая никакого внимания на мамины замечания я, как всегда, пошел к Тасе. Была теплая ночь. Вот я у них. Помню, у них была ее сестра Ксения Юрьевна (она не выходила). Жени не было. Валя готовила уроки. Я с Тасей стоял около стола в кабинете. Разговаривали о наших характерах. Тася охарактеризовала меня как умного, капризного, неглупого мальчика, разговор даже не переходил на особенно задушевную почву. Тася рассказывала кое-что из своей прошлой жизни... Около 9 ч. я ушел в дивном настроении, не знаю отчего, потом вспоминаешь и кажется, будто ничего особенного не было.

Я шел, радость господствовала над всем моим существом. Помню, я свернул с Подольской на Немецкую и как-то добрался домой. Словами нельзя передать того чувства, которое владело мною; будто вокруг меня играла дивная музыка... Я чувствовал всеми фибрами моего тела, что я живу, живу, живу...

Дома мама была раздражена, не застав меня дома. Затем пошла своим чередом серая однообразная мелкая жизнь.

Вспоминается мне майский вечер, когда после других визитов я нарочно последним приехал к Горе. Сначала мы сидели все. Была Надежда Дмитриевна, потом они уехали. Пришел Женя, он ушел с Валей в соседнюю комнату. Я разговаривал с Тасей, хотел уходить, она меня удерживала. Помнится, я что-то говорил.

Наконец я встал, чтобы прощаться. Тася меня нежно поцеловала. Милая, дорогая, бесценная Тася! Я никогда не забуду этой ласки. Широкая волна внезапно нахлынувшего чувства заполнила все закоулки моей души. Я внезапно почувствовал, что люблю ее всеми силами своей души, той любовью, которая почти всегда сопровождается страданиями, разочарованиями, даже лишними дрязгами, но которая награждает человека короткими минутами ни с чем не сравнимого блаженства... В моей душе теснятся бессчетные новые образы. Я все время ждал, Бори не было. Одев мою форму технолога (Брат С. Лазо — Борис был в это время в последнем классе гимназии. Гимназистам не разрешалось вечером ходить в кино, поэтому он надел студенческую форму старшего брата.), он пошел в иллюзион. Мне захотелось поделиться с ним своим настроением, излить ему одну-две капли моего внутреннего чувства. Я приготовил к его приходу вино и примус для согревания. Мне хотелось его угостить. Я ждал его. Я взял табак, нетерпеливо набивал им папиросы. А мысль моя все работала и работала, неудержимо рвалась вперед. Я обдумывал, о чем я завтра буду говорить с Тасей, хотел рассказать ей историю моих внутренних переживаний, описать ей нежную для нее картину наших взаимоотношений. Пришел Боря. Я согрел вино, но он пил мало, не знаю отчего, но мое настроение менялось из-за него, я увидел, что он не поймет меня и даже не постарается приблизиться к моему настроению. Наконец я лег спать в той приятной усталости, которая возникает после длительной умственной работы, и скоро заснул...

27/IX-12. Кишинев.

Утром сегодня, как по обыкновению в городе, встал поздно. Я вышел в город, купил себе билет второго класса до Петербурга. Должен я был ехать в среду 3-м поездом прямого сообщения. Сделав последние поручения, я вернулся домой. После обеда дома я никуда особенно не спешил. Думал сыграть с Борей в шахматы, но мы только разговаривали за кофе. Потом я оделся и пошел к Горе. Я снова с Тасей один. Тамара занималась в соседней комнате со своим репетитором. Я стал говорить Тасе про наши взаимоотношения, начал рассказывать ей эпизоды (из прошлой жизни в прошлом году). Я сказал, как всегда это бывает, меньше, чем думал. Я заговорил о старой прошлогодней истории с кольцом, потом по поводу ее желания, чтобы я бывал у них чаще, я говорил, что меня лично удерживает то, что такое частое посещение налагает на человека некоторые обязанности. Тася говорила, что она на дело смотрит иначе, что в Кишиневе бог весть что говорят, когда просто увидят кого-либо вдвоем на улице и т. д.; кто ее знает, я не решаюсь бросить упрек Тасе в лицо, что, быть может, она привлекает молодых людей к себе в дом. Но после таких постоянных ежедневных посещений мое сердце щемит, невольно думаю — забуду ли ее? Мои отношения к Тасе идут двумя путями, с одной стороны дружба, с другой — поцелуи и ласки. Не знаю, но я очень как-то верю в Тасину дружбу (может быть, когда-нибудь моим взорам откроется голая истина и я внезапно очнусь). Я говорю с ней о многом таком, о чем я никогда не решился бы рассказать никому из знакомых. У меня с Тасей установилось тесное взаимопонимание, какого я не встречаю ни у кого. Стоит мне высказать что-либо, как Тася на лету подхватывает мою (мысль и чутко откликнется на все, мои речи; однажды я говорил, какое испытываю чувство жизни, что с некоторого мгновения, оглянувшись, как бы чувствовал себя отряхнувшимся от глубокого сна. Тася удивлялась, когда я отвечал на ее настроение, признав, что у меня с ней много общего. Милая, дорогая, бесценная Тася, каждое воспоминание о тебе приятно мне, но только воспоминание! В нем сглаживается и уничтожается все пошлое и дурное и остается счастье розовое, хорошее! Все решили пойти на выставку. Мы вышли, я шел с Тасей, Женя с Валей, Ксения Юрьевна, Надежда Дмитриевна и Тамара — сзади. Мы пошли по Подольской, потом повернули вверх по Ботанической, потом до Рижской. Проходя по Ботанической, я сказал Тасе, что места эти мне хорошо знакомы, что я здесь много гулял. «С кем?» — спросила она с милым выражением лица и с той особой интонацией голоса, которой женщины сопровождают свою речь, когда хотят спросить что-нибудь. Этот оттенок голоса был мне хорошо известен. Я ответил, что прогулки происходили с Лидой Соловьевой. 

Мы поднялись до Реального училища, свернули дальше на Мещанскую, но, как я и ожидал, выставка оказалась закрытой, тогда мы пошли на ученическую выставку в Реальное училище. 

Реальное Училище и вагон конки. Угол нынешних улиц Пушкина и Когэлничану. Период царской России.              В Реальном училище была картинная галерея (100 с лишним картин – оригиналов и копий, заказанных в Петербургской Академии художеств и в Дрезденской галерее), которая была по воскресным дням открыта для всех желающих.
Реальное Училище и вагон конки. Угол нынешних улиц Пушкина и Когэлничану. Период царской России. В Реальном училище была картинная галерея (100 с лишним картин – оригиналов и копий, заказанных в Петербургской Академии художеств и в Дрезденской галерее), которая была по воскресным дням открыта для всех желающих.

Выставка небольшая, мы все бегло осмотрели. Я ходил с Тасей, потом мы поехали и затем пошли пешком по Пушкинской. Когда мы доходили до Подольской, проходя мимо дома Симиградовых, я вспомнил, как в прошлом году я не раз проходил здесь. Иногда Тася курила, в особенности в первые дни нашего знакомства, я часто не знал о чем говорить, и это давило меня под тон общего мрачного настроения за последнее время. Я подумал: «Вот иду с милой и дорогой мне девушкой. Сейчас мои мысли пришли в порядок, я чувствую себя хорошо, но потом жизнь будет все дальше и дальше уносить меня в бесконечное время, и эта минута и это время никогда не вернутся; как будто человек хочет ухватиться за что-нибудь, обязательно вырваться из пучин времени и — не может...» Часто Тася имеет вид, как будто бы она снисходит до милости, как будто бы мысль о другом не дает ей покоя, тогда она прямо противна. Вечером был у Горе. В начале 12-го Женя стал собираться. Я нарочно оставался. Нужно было видеть всю его ревность (беспричинную). То он говорил, что уже поздно и невежливо так долго и беззастенчиво засиживаться, но чуть не силой хотел меня извлечь, все это, конечно, шутя. То минут 20 он прощался, сидя в шинели, то в передней, то в гостиной. Мы все подняли отчаянный тарарам, так что даже Надежда Дмитриевна выглянула из столовой. Наконец он ушел. Я посидел около 5 минут и ушел. Между прочим, я спросил Тасю, не хочет ли она гулять со мной, на что она ответила неопределенно, но в общем отрицательно. Я ушел. Между прочим я пропустил один небольшой эпизод из сегодняшнего вечера. Женя после 8 ушел, но после чая я должен был зайти к нему на минутку, объяснить ему сферические зеркала. Я пошел объяснил ему. Все люди умеют даже бессознательно льстить. Женя восторгался моими знаниями и способностями (?) по математике, между тем как он не имел ни малейшего основания что-либо говорить о них...

От Горе я вышел и пошел пешком домой, кажется, пошел по Подольской улице, затем зашел за дом Павловских; заслышав лай, вернулся назад и пошел по Киевской. Вообще мой ум легко возбудить до творческой деятельности и тогда я нахожусь в возбужденном состоянии, и потому мысли одна за другой мелькают в моей голове, и у меня появляется желание занести их на бумагу. Женщина, в которой хочешь видеть нечто родное, близкое, которая нравится тебе, производит самое сильное впечатление, наш ум начинает усиленно работать, мысли бегут одна за другой с ужаснейшей быстротой. Вот я прихожу, Борис спит, я выпиваю немного вина, хочу писать, после 15—20 строк я бросаю работу, сажусь на постель и думаю. Должен сознаться в своем эгоизме. Мысль моя скользит по вопросам, затрагивающим меня самого или близких, дорогих мне людей. В эти минуты я чувствую у себя самый сильный подъем всего моего существования. Прошлое мне кажется жалким, мелочным. (Мне часто в жизни случалось встречаться с такими вопросами, что было бы со мною, если бы я попал в самые неблагоприятные жизненные условия, но с моим кругозором). Что делал бы я? Такой случай был бы возможно мыслим, если бы я был бы несчастным, обездоленным, для которого вопрос хлеба насущного был бы вопросом жизни и смерти. Скажем, я попал бы уездным врачом, мировым- судьей в захолустный город. Что делал бы я? Я бы, во- первых, не растрачивал своих сил понапрасну, во-вторых, занимался бы своей службой, в-третьих, занимался бы своей отдельной, обособленной умственной жизнью, занимался бы философией, освежительной для моего ума, потому что, как мне кажется, ум является не средством, а целью жизни.

Мысль моя была занята образом Таси. Девушка, которую я еще не вполне понимаю. Общая сумма впечатлений, безусловно, говорит против нее, но моментами, порывами, когда я могу сказать, — она моя, она любит меня,—этими моментами я готов сделать все для нее. Любовь моя к ней имеет страдальческий характер. Это не торжественная шумная любовь, о которой человек кричит, и который готов гордиться, для которого женщина является существом, удовлетворяющим всем требованиям изящества, нравственности, имущественного и общественного положения. Нет, моя любовь глубокая, личная, она сопровождается внутренним разладом, самосуждением. Я вижу, что я стремлюсь к чему-то, обладающему крупными недостатками. Но есть и другая сторона. В Тасе я вижу тот именно тип женщины, который мне нравится. В ней олицетворена могучая свобода, свежесть, — но нет, не то. В ней горит огнем родною теплотою притягивающего... Милая, дорогая, бесценная Тася. Засыпая, мысль моя работает над твоим бесконечно дорогим образом, который может в жизни едва ли кто оценит и постарается понять, как я.

2/X-12. Суббота. Кишинев.

Встал я как всегда. Я могу смело сказать, что я чувствую жизнь, я чувствую ее быстрый поток и в такие минуты я возвышаюсь над повседневным пониманием и меня томит, жестоко мучает эта изменяемость настоящего. Древние философы, да и большинство философов, видели в окружающем бытии нечто неизменяемое, вечное; для науки прошлых десятилетий и для материалистов таким неизменным фоном была «материя» и движущая ее «сила». Кто-то из греческих мыслителей говорил: все течет. Это верно.

Вероятно, глубокое чувство внутренней полноты должно представлять созерцательную жизнь верующего аскета, погруженного в созерцание бога. Но такая жизнь -всегда кажется мне неполной и односторонней; человек осилил и победил себя, преимущественно действуя по заранее составленному плану, он подавил в себе непосредственную память, удалившись от мира. Умерщвляет свою плоть постом и трудами.

Поехал к Сереже Лузгину, которого видел накануне, но его не было дома. Зашел к Горе. Говорили о способностях и дарованиях. Женя игриво сообщил, что у меня способности к математике. Ксенья Юрьевна ушла вместе с Женей. Он, между прочим, должен был сегодня выступать в Большом зале. Мы все сидели в кабинете, помню, даже зашел философский разговор. Валя спросила меня, верю ли я в бессмертие души; я сказал, что нет, и постарался по мере сил осветить ей истину своих внутренних стремлений и исканий. Для чего? Да у меня самого не вилами ли это писано по воде?

Заезжал на минутку Женя. Он очень нежен и весел. Целовал всем ручки, даже Тамаре. Потом сестры пошли переодеваться. На Тасе была коричневая юбка и розовая кофточка. Мы вышли около 9. Я шел с Тасей впереди других. Да, другой, совсем другой стала она со времени прошлого года, только минутами милой, невыразимо милой, дорогой делалась она мне. В эти минуты я ее безумно люблю. Когда я иду с ней в иллюзион, одна за другой проходят всевозможные картины из прошлой жизни. Вот мы в иллюзионе. Первые картины — карнавал в Париже... Чувство бесконечной радости, веселья охватывает меня при виде этой картины, резким контрастом выделяется она среди общего фона моего ультрапессимистического настроения. Но ненадолго. Взор мой случайно упал на ряд довольно далеко развешенных лампочек с абажуром из миллионов палочек, они не тушились вовсе и освещали окружающую темноту каким-то голубоватым блеском. Я невольно сравнил с ними себя. Среди беспредельного (поля) горит одинокая душа и силится осветить окружающую тьму, но это не в ее силах. И на всем белом свете нет другой такой души, которая откликнулась бы ответить на мою. Но это бессмысленная метафизика.

Потом была показана длинная картина из военного быта с неизбежным романтическим элементом. Между мною и Тасей все время шел обмен мелкими замечаниями. Театр «Орфеум», или просто иллюзион, был полон публики; с другой стороны в ложе сидел С. Д. и семья Крупениных. В ложе мы, как всегда, разместились так: ближе к другим рядам сидела Надежда Дмитриевна и Тамара, дальше Тася и Валя, а за ними я и отсутствующий сегодня Женя.

17/ХІІ-12 г. Понедельник. г. Кишинев.

Я медленно просыпался. Степа (Младший брат С. Лазо, которому в то время было 10 лет.) два раза приходил меня будить. Спрашивал меня, когда я лег, говорил, что мама просила меня встать. Наконец около 11-ти я встал. Одел студенческие брюки и тужурку. Умылся и выпил кофе. На дворе стояла отличная солнечная погода. Я стоял в Бориной комнате и невольно залюбовался. Зеленая травка была сплошь залита солнечными лучами. Что-то близкое, родное было в этом солнце. Я сидел у Бори в комнате. Привел в порядок его книги в шкафу, сидел и писал дневник. Между прочим, я недавно нашел свой «блокнот» с записями VII и VIII классов. Я думал, что он давно потерян, и с радостью перечитывал давно знакомые мне места. Пришел Борис. Мы говорили о том, о сем и скоро пообедали. Потом я играл с ним в шахматы, но был разбит. В шахматы я играл очень плохо, совсем не следил и допускал грубые ошибки. К пяти часам, одевшись, я вышел с мамой, проводил ее к Александре и пошел к Маноли. Вася был дома. Я сидел у него, дурачился с ним. Вообще у меня, когда я пришел, было очень веселое настроение. Я шутил с Васей, потом он сел играть. Я молча слушал. Я стараюсь так слушать, чтобы оба уха одинаково ловили звуки. Тогда получается некоторая иллюзия, что звуки исходят из головы (собственно, иллюзия была бы полной, если бы на равном расстоянии от нас было бы два одинаковых источника). Под звуки музыки мной овладевает особое настроение. Я начинаю все усиленно переживать. Я глубже вглядываюсь в окружающий мир, и все пошлое, плоское вспоминается мне. У меня сделалось угрюмое выражение лица.

Встретился с Лидой Соловьевой и ее матерью. Мы скоро удрали с ней наверх, где сидели довольно долго. Лида много говорила о своей жизни и об ожидающих ее перспективах, о невзгодах, о разных происшествиях и многом другом. Я здесь не буду передавать весь разговор просто потому, что это может попасть в чужие руки. Нагулявшись и наговорившись досыта, мы спустились вниз. Я пошел к Горе. Около Таси стояли Яша, Валя, Тамара. Яша угощал нас сухим вареньем. Я предложил Тасе руку. Мы пошли наверх. Мне в первую минуту показалось, что она на меня сердита. Мы долго гуляли наверху, разговор сначала не клеился. Мной овладело душераздирающее безумно грустное настроение, настроение усиленных переживаний. В такие минуты все мне кажется имеющим малую цену. Относительно меня самого я чувствую глубокую пропасть, которая стоит между мною и Тасей; мне кажется, что она меня совсем не полюбит. С Тасей я гулял весь вечер до конца. Наверху мы присели на одной лестнице, я постелил полу моего сюртука так, чтобы не пылилось ее платье. Тася была сегодня в темно-синем, почти черном бархатном гладком платье. У нее были небольшие изящные лакированные туфли. На голове черная бархатная шляпа с широкими полями.

У Таси было обычное довольно сумрачное выражение лица, некоторые могут назвать его даже чувственным, вульгарным. Это действительно бывает минутами. Но минутами, когда она улыбается, от нее веет такой душевной теплотой. Мы долго говорили друг о друге. Я откровенно высказывал свои чувства. Говорил о своих страданиях от этой любви, о моем иногда желании перестать бывать у них. Тася говорила, что ей всегда очень приятно меня видеть. После этого теплого разговора мне стало легче. Только на один миг я печально опустил голову, но потом я чувствовал, что я люблю, глубоко люблю и меня любят. Сомнения куда-то ушли. Все неровности и шероховатости моего внутреннего «я» незаметно стерлись. Я чувствовал жизнь, любовь, счастье... Наконец мы встали. Я долго стряхивал пыль с подкладки моего сюртука. Мы спустились вниз. По дороге, по лестнице я наклонился и стал целовать Тасину руку — никого не было. Потом мы снова наверху. Мы сели на месте оркестра балалаечников в конце левого барьера, если смотреть на сцену. Мы устроились на углу скамейки. Помню, Тася оперлась руками о барьер. Я подставил свою фуражку под ее руки, чтобы они не пачкались. Хорошенькие у нее ручки — изящные, тоненькие, холодные. Мы заговорили о Лиде Соловьевой. Тася говорила, что ей неприятно, когда я с ней сижу, хожу, разговариваю. За этот вечер не раз она отпускала замечания на этот счет. Мне это было даже приятно. Ревность говорит о любви. С другой стороны, в этом замечании было так мало деланного и столько простоты, что мне это было тепло и приятно. Милая Тася, как я люблю ее в эту минуту. Я начал говорить ей вообще по поводу моего посещения ее дома. Мы снова спустились. Я вел ее под руку. Мы взаимно прижимаем наши руки как можно крепче друг к другу. На лестнице никого нет, я наклоняюсь и целую ее руку. Мы внизу. Надежда Дмитриевна собирается уходить. Мы в последний раз бежим наверх. Я счастлив, я вижу милую Тасю рядом со мной, она сидит с радостью, сидит около меня. Мы около барьера против сцены. Играют малороссы. Кончается последнее действие, перед нами стоит какой-то гусар. Мы просим его подвинуться направо. Я держу Тасину руку, мы смотрим на сцену. Тася опирается на меня. Мы стояли и молчали. Каким счастливым я чувствую себя, как все было ясно и легко. Мы сошли. Я проводил ее вниз и пошел прощаться с Руссо. Оделся и ждал Борю. Наконец они вышли. Я взял Тасю под руку. Правой рукой я держал ее левую руку и прижимал к себе. Она — тоже. Левой я взял ее правую руку, она была такая маленькая, нежная и холодная. Из-под ее шляпы мне было видно уголок ее рта, который улыбался. Чуть-чуть моросило. Мы быстро шли и разговаривали. Мне было так легко, хорошо и тепло. Я оглянулся на себя и подумал: «Как жизнь вьется перед тобою длинной вьющейся лентой, они как реки, то сверкают в полдень от лучей жаркого солнца, то они тихо, тихо плещут в темную ночь, нежно журчат, то они покрыты густым туманом в чудное летнее утро, и солнце брезжит своими первыми лучами и золотит небеса, то, наконец, пойдет ветер, загудят дерзкие волны — так болит и стонет наша душа в минуты горя и обиды. Да, жизнь, жизнь, но жизнь — не гроб, как мне говорили, как я сам долго и часто думал. Нужно освежить, проветрить меня, нужно выгнать моих сов и ночных мышей, которые крепко основались во мне и наполняют мою душу страданиями и горем. Нужно жить, страдать, чувствовать, по не грустить. Не предавать ее, жизнь, безысходному пессимизму.

Но мое радостное настроение начало понемногу уходить. Снова заработала безостановочная машина моего внутреннего критического сознания. Появились шероховатости, бугорки в моей душе. И начала она скрипеть и визжать, как несмазанное колесо. Тася и Лида? Первой принадлежит мое сердце и моя душа, мой ум. Я весь стремлюсь к ней. Я вижу в ней родную, близкую мне душу, часто самого себя, что-то такое теплое, бесконечно дорогое, близкое.

Я верно могу сказать про свое сердце: «Оно где-то погребено». Я лично не думаю, чтобы я мог когда-нибудь, кого-нибудь так полюбить. Я отлично вижу, что если эта любовь осуществится, то я буду всегда страдать, я буду за немногие минуты безумного счастья платить болью и муками. Тася сможет вполне удовлетворить меня с одной стороны, но в окружающей будничной жизни мы не всегда будем иметь общие точки соприкосновения. Мои взгляды на окружающую меня жизнь, мои идеалы, стремления, глубокие запросы моего ума — все это не найдет себе ответа. В этом отношении неизбежно я буду страдать. Может, если я остановлюсь на ней, то наиболее могучие и нежные струны, самые хрупкие, которые однако совершенно заглушают все остальное — эти струны будут переливаться всеми мелодиями мира. Но им не суждено быть открытыми в будни жизни, нет, они звучат только по праздникам и тогда вся душа наша содрогается, но в будни серые, бесконечно длинные будни нашей жизни она будет давать мне очень мало. Ее привычки будут требовать образа жизни, который не по мне.

Ей будет хотеться кататься в автомобилях, ходить в оперу и т. д., но с моей трудовой жизнью, полной любви, бескорыстного желания помочь другим и глубоких исканий, она ничего не будет иметь общего. О. Вейнингер писал, что у женщин нет души и мужчина хочет ее одухотворить и не может и вечно страдает. Помню, сегодня вечером, говоря мельком о своей жизни, я говорил, что меня изуродовали, исковеркали. Между прочим я сказал, что отдал бы все свое состояние для того, чтобы вернуть свою молодость, чтобы мне было теперь лет 10, но с тем условием, чтобы весь приобретенный мною жизненный опыт и знания остались у меня. Она ответила на это, что я был бы каким-нибудь «вундеркинд» и, чего доброго, к 20-ти годам кончил жизнь самоубийством. Едва ли это, вообще, правда. Но в этом ответе сказались характерные черты женской психологии смотреть довольно трезво и отнюдь не поддаваться метафизическим иллюзиям. А Лида? Я могу вести с ней умные разговоры на самые разнообразные темы, говорить о поэзии, литературе, говорить о своей душе, о своих чувствах, переживаниях, разбирать, анализировать их. Но переживать все эго с ней я не мог бы. Она могла бы, быть может, возбудить во мне чувства нежности, сострадания, но не любви. К ней я чувствую несравнимую симпатию. Мне очень и очень приятно ее видеть. Но это не то. Лида была бы полным, хорошим, здоровым счастьем. Тася, сплошной сгусток, — слепым вихрем, грубым и бешеным.

Сергей Лазо. ДНЕВНИКИ И ПИСЬМА
Подготовили к печати Ольга Андреевна и Ада Сергеевна Лазо
ПРИМОРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО  
ВЛАДИВОСТОК, 1989. Стр. 36 – 47

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded