dem_2011

Categories:

Сергей Лазо. СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

Записи, сделанные в Сибири в 1918—1919 годах

Вся жизнь (в первый год студенчества) представляла пеструю смесь пережитков прошлого с мощно вливавшимся потоком впечатлений новой среды. Если тогда я чувствовал какую-то любовь к металлообрабатывающей промышленности, то теперь, оглядываясь на это увлечение, я должен признать, что в сущности, познакомившись с Технологическим институтом, я почувствовал непреодолимое тяготение к новым формам труда: труда дифференцированного, специализированного, занимающего в жизни человека определенное место. Я имею право это сказать еще и потому, что я сейчас отчетливо вспоминаю, как я сам мысленно формулировал свой задачи и стремления: все равно какой труд, но пусть это будет строго определенная работа с ограниченными заданиями и с определенным рабочим днем. Пусть эта работа руководствуется определенной системой знаний, но самое главное, пусть вне рабочих часов у меня будет непрерывное общение с людьми, я буду членом и участником могучей интеллектуальной жизни, пусть я не буду один. Мне казалось, что в такой жизни та комната, в которой живет человек, имеет второстепенное значение. Он главным образом в ней спит. Весь день проходит за работой; он в общественной столовой, библиотеке и в каком-то универсальном общественном клубе, где люди свободно общаются друг с другом. И я горячо полюбил те скромные задатки коллективизма, которые я видел в кипучей рабочей жизни Технологического института.

Но как далека была моя жизнь от этого. Специализация сначала меня испугала, я работал случайно и урывками. Только к концу первого года студенчества я понял необходимость специализации и научился работать. Но дальнейшие обстоятельства сломили эти здоровые задатки. Преемственность труда была в корне нарушена. И жизнь еще долгие годы почти не давала возможности провести как следует свободное время, окончить трудовой день духовным общением с людьми.

Да, специализация нужна, необходимо изучить какой-либо отдел знаний до последних мелочей, нас не должна пугать все возрастающая узость специальности. Ибо специализация ставит своей задачей вовсе не образование, а сообщение знаний и навыков, дающих возможность легко работать в определенной области.

Новый большой город, куда я попал, сразу всколыхнул много запросов. Все они настойчиво требовали ответа. Эта жизнь столицы не ослепила меня своим блеском, не оглушила своим шумом, наоборот, спокойно наблюдая ее, я все сильнее проникался сознанием закономерности тех сложных связей и вопиющих противоречий, которыми полна жизнь. Читал ли я книгу гениального человека, я поражался его светлому уму, я чувствовал за этим умом жизнь, обильно залитую светом мысли, и тем самым я болезненно чувствовал, что у меня этого света нет... Говорил ли я с товарищами-универсантами, я поражался их умению легко рассуждать о массе новых предметов, в которых я еще очень мало смыслил. Наконец, я был одинок, я знал, что есть другие люди с сильной мыслью, упорной волей и страстным чувством, но их не было среди моих друзей. <...>

Но жизнь не давала ничего в ответ на все это или давала слишком мало. Отсюда тоска и неудовлетворенность, стремление выбиться к лучшей жизни. Мне смешны были люди, желания которых не шли далее богатств; но разве богатства уж так трудно достигнуть... И я не раз говорил самому себе: не теряй молодые годы, многого не наверстаешь потом, — потом придут заботы, дела, и не вернуть человеку того, что упущено в молодые годы. Мне казалось, что я не только испытываю все трудности и переживания, которые мне предстоит узнать в течение всей своей жизни. Нет, я переживаю в зародыше еще нечто большее — все те возможности, которым не удастся развиться, и все то, чему суждено погибнуть <...>

В студенческие (да и гимназические) годы я не раз испытывал стремление пожертвовать избыток денег, который у меня был, а также отдать свои силы служению другим. Но из этих искренних филантропических попыток мало что выходило. Меня также тяготило сознание того, что у меня есть собственность, но я не знал, как с ней поступить, я чувствовал свою беспомощность, неприспособленность к практической жизни. А выход был простой: нужно было отказаться от всего, от всех тех благ и от всех зол того строя, в котором я вырос. Нужно было безоговорочно сказать, что там нет ничего моего и, следовательно, мне не с чем рассчитываться. Уже одна мысль, что мне нужно сделать что-то с моей собственностью, заключает в себе предвзятую мысль, что это собственность, тогда как на самом деле ее не должно было быть. Такова теоретическая постановка вопроса. Но как поступать на практике? Что должен был делать я, скажем, по окончании гимназии или еще раньше?

Отвечу на этот вопрос так: я должен был воспользоваться всеми теми преимуществами обеспеченного положения, в котором я находился, для развития своих способностей, которые я должен был отдать делу пролетариата. Но на это можно возразить: не грозит ли при этом опасность отойти от этого дела, незаметно изменить ему. Так как для того, чтобы быть выразителем воли, чувства и мыслей пролетариата, нужно еще глубокое чувство классовой солидарности, нужно в непрерывной борьбе с действительными препятствиями закалить свой характер. Да, эта опасность есть. Но я не думаю, что из-за нее человек должен был бы отказаться от предоставляющихся ему возможностей развития. Нужно подойти к вещам практически и ясно понять, что для всестороннего развития нужен некоторый досуг и достаток. Поэтому я теперь скажу, что, окончив гимназию, я имел полное право пользоваться средствами из дому, но я должен был ограничить свои потребности необходимым, не ограничивая потребности развития. Вспоминая то, что я переживал в то время, я помню, что я приблизительно так и решал задачу. В первый, лучший год студенческой жизни, я был чужд мелочного скопидомства. Я уже понимал, что с расширением запросов, расширяются и потребности человека. Но что одновременно с этим, одновременно со своим развитием, человек должен подготовлять себя к самостоятельной работе, к самостоятельному заработку. Я помню, что эта мысль, подготовлявшаяся всем строем питерской жизни, мысль, что я должен стать пролетарием, т. е. работником, который отдает в обмен на необходимые ему блага работу мозга (или мускулов), — эта мысль, ярко сверкнув, не угасала потом, и это, по-моему, единственное правильное решение, т. е., кратко резюмируя, я должен был получить свое высшее образование на средства из дому. Это привилегированное положение тем самым накладывало на меня обязательство расширить свое развитие, и одновременно с этим я должен был подготовить себя к самостоятельной трудовой жизни. Дальше, когда высшее образование было бы закончено, я не имел бы нравственного права на эту помощь. Но если я безусловно должен был бы отказаться от собственности, которой я владел, то не было бы более разумно дать ей определенное назначение, чем предоставить ее самой себе, или вернее моим ближним родственникам.

Право частной собственности есть право на известную долю чужого труда. При современном уровне экономических отношений в буржуазном государстве обладание собственностью обеспечивает нас некоторым доходом, даже если мы ничего не делаем. Чем больше прилагаем мы личных трудов и усилий, тем с большим риском, конечно, можем мы рассчитывать и на больший доход. Наивно было бы думать, что в рамках современного буржуазного правопорядка можно лишить данную собственность ее эксплуататорского значения, вернув ее трудящимся, — отдать землю крестьянам, фабрику или торговое предприятие — рабочим. Нужно дать себе ясный отчет, что такие филантропические меры ничего не принесут. Что значит отдать землю, торговое или промышленное предприятие? В рамках буржуазного правопорядка это значит передать ее в мелкую собственность или общее владение (в лучшем случае с мелкобуржуазной точки зрения) известной группе лиц. Но, само собой разумеется, что нигде нет ни идеальных крестьян, ни идеальных пролетариев, и эта единичная мера по существу сведется к тому, что вместо одного собственника их будет несколько десятков. Не к углублению классовых противоречий, не к расширению классового сознания поведет это, а к созданию новых кадров мелкой буржуазии, этого исконного и самого опасного врага настоящей пролетарской революции. По существу такое дробление собственности есть мера, родственная наделению землей но системе хуторского хозяйства. По столыпинскому рецепту выигрывает ограниченная группа лиц, а в более общем масштабе — это лишняя поддержка буржуазного правопорядка. Класс же трудящихся, как таковой, от этой меры ничего не выигрывает. <...>

В данном случае мы должны руководствоваться, как и всюду, классовым принципом, который, наиболее глубоко разлагая действительность на ее основные элементы, даст возможность и глубже их уразуметь. Что же нужно делать с этой точки зрения? Нужно реализовать путем продажи денежную стоимость данной собственности, и вырученные деньги передать организациям, руководящим классовой борьбой масс. Здесь и небольшой капитал, правильно использованный, может принести неоценимые услуги. Мой совет — действовать при этом практично и осторожно. Нужно дать себе вполне ясный отчет, что бесповоротный (а он только таким и может быть) переход на сторону пролетариата означает тем самым не менее бесповоротный разрыв с той средой, которая тебя вырастила и воспитала; она, эта среда, исключая единичных лиц, которые благодаря уму или личным связям сумели сохранить личные отношения,—эта среда для тебя безвозвратно умерла, а ты в ее глазах стал преступником. Осторожность нужна также и в практическом проведении денежной реализации, а то ей могут легко помешать. Нужно устранить всякие подозрения. И для этого, конечно, нужно как можно меньше делиться своими взглядами с теми лицами, которые заведомо им не сочувствуют.

Таково, по-моему, наиболее разумное решение вопроса о собственности для человека, решившего перейти в стан пролетариата.

Если ты не хочешь, чтобы тебе была суждена судьба городского обывателя, который чувствует себя неловко вне своей квартиры и привычного места службы; если ты не хочешь превратиться в трусливое животное, готовое поступиться своими мыслями и вступить в сделку с совестью, лишь только ему угрожает опасность и лишения; если ты хочешь быть господином и самого себя и своих поступков — приучай себя к труду и закаливай себя лишениями,— пусть тебя не страшит суровая жизнь, наполненная физическим трудом. Ты должен не только в совершенстве изучить свою специальность, но должен знать какой-либо труд или ремесло. Сочетать последнее с разносторонним развитием вполне нам по силам. В сильном и здоровом теле человек всегда чувствует себя спокойнее и лучше, и у него появляется какая-то беззаботность и уверенность в себе. Труд мастерового и рабочего требует или определенных навыков, или физической силы; необходимые навыки даются далеко не сразу. Так, считается, что слесарь учится три года. Печатник столько же. Меньше надо учиться сапожному и портновскому делу. Но я думаю, что для механика по образованию можно хорошо научиться слесарному делу и в один год. Чтобы иметь хорошие мускулы, их нужно упражнять не только гимнастикой и спортом, но и настоящим трудом. Вообще я думаю, что для студента- технолога нетрудно незаметно изучить как слесарное дело, так и умение управлять машинами. Никто не может знать заранее, в каких условиях ему придется жить, и нужно быть готовым, чтобы во время всяких передряг не быть застигнутым врасплох. Также полезно уметь хорошо плавать и, главное, хорошо и много ходить пешком. Например, чтобы без подготовки сделать туда и обратно по 300 верст. Привычка к работе и лишениям сделают тебя своим человеком среди трудящихся и обездоленных, рассеянных по всем уголкам нашей планеты. <...>

Способность отдаться всецело чему-нибудь цельному, большому делу, вложить в него все силы. И наконец умение работать, умение исполнять, когда это нужно, и скучный и неинтересный труд... Поскольку уже знаем, какая зависимость существует между внешним строем и нашим развитием, поскольку мы познали влияние общих условий жизни, коллектива, класса на каждый входящий в него индивид, постольку мы не можем не рассматривать себя, как часть этого единого целого; и каким смешным должно казаться всякое отделение своей судьбы от судьбы того коллектива, к которому мы принадлежим. <...>

Однажды в Питере я задал себе вопрос: кто же я такой? Кем я хочу и кем я должен быть? С чем я должен при этом считаться? Со своими ли мыслями, выстраданными убеждениями или с чем-либо другим?! Не совершу ли я преступления перед своим дальнейшим развитием, если хоть в малой степени в выборе своей деятельности я буду чувствовать принуждение родной среды. И тут мысль, яркая и сильная, возникла в голове: ты должен отрешиться от всего, стать человеком «без имени, без роду и племени» и решать сам на основании своих знаний и стремлений, кем ты должен быть <...>

Какое великое счастье, что я вырвался, стал в стороне от той среды, которая меня вырастила. Пусть зависимость от родного дома была внешне сильна, но изнутри она умерла.

Достаточно было этой внешней зависимости обо-рваться, как жизнь сразу пошла по-новому.

Всем существом моим тогда овладело стремление к знанию и стремление к действию, оба они были нераздельны и в настоятельной степени требовали проведения в жизнь.

Ради этих стремлений я готов был пожертвовать и жертвовал удовольствием и личным счастьем. <...>

«Сергей Лазо». Воспоминания и документы.
ОГИЗ. «История гражданской войны». 1938 год.

Сергей Лазо. ДНЕВНИКИ И ПИСЬМА
Подготовили к печати Ольга Андреевна и Ада Сергеевна Лазо
ПРИМОРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ВЛАДИВОСТОК, 1989. Стр. 98 – 104


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded