dem_2011

Categories:

Сергей Лазо. Письма и дневники 1916-1920 годов

Вчера я работал в читальном зале нашей публичной библиотеки в Румянцевском музее. Подходит знакомая курсистка Майя, мы выходим из зала, чтобы не мешать другим своим разговором. Я расспрашиваю Майю про ее занятия (она филологичка). Она спокойно начала говорить и говорила довольно долго. Я, как сейчас, вижу ее: она облокотилась на столик для каталогов, лицо у нее довольно полное с небольшими выразительными глазами.

— Я уже третий год на курсах, — начала Майя, — сдала экзамены, научилась хорошо писать рефераты, занятия меня не страшат, мне не трудно будет окончить курсы через два года (прибавлю, что ей приходится каждый день заниматься два-три часа с ученицей). Теперь я поняла, что все это ни к чему; случилось то, чего я менее всего ожидала... Не с такими мыслями я поступала на курсы, я верила в свои силы. Я думала, что смогу созидать, смогу выдвинуться на научном поприще. Но нет, мое разочарование происходит и не оттого, что творческой деятельности на этом поприще нет и не будет. Весь ужас в том, что вокруг нас иное; теории, оторванные от жизни. Детскую психологию у нас читает Викторов; наверное, он никогда не знал и не любил ребенка. Поймите, не оттого плохо, что существуют разные теории, но оттого, что между ними и жизнью нет никакой связи. Я знаю методику преподавания, я изучала психологию детской души, но у меня нет сейчас живого чувства, чтобы подойти к ребенку. Постарайтесь понять мою точку зрения, —это не опускание рук, здесь только смелость сознания, которое не боится признать то, что есть. Нравственно обидно, тяжело, что сейчас приходится учиться для того, чтобы сдать экзамен. Воспринимать чужие мысли и перелагать, не приобщив их к самой себе. Да, я далека от жизни, и она где- то далеко от меня.

Я молчал и не возражал, слушая ее, мне это было отлично понятно. Мы условились, что в 10 часов вечера, когда кончатся ее уроки, я зайду к ней.

Разговор наш продолжался на те же темы. Я кое-что рассказал ей о своей жизни.

— Послушайте, Майя, только наперед скажу, что мне трудно говорить про себя, потому что все — одни слова, одни мысли, не прилагаемые к делу. Я говорил ей о том, как мне удалось один год после гимназии прожить свободной жизнью, жизнью, в которой я хотел не только учиться, но и тут же прилагать часть своих сил. Но вот внешняя сила пошла наперекор, едва начавшийся рост человека заглох. Мало-помалу тени сгущались. Я падал ниже и ниже, потом с большим трудом поднялся. Сейчас у меня нет живого творческого дела, но оно будет, от него я не отказался. Пусть это только мысли, но мысли эти претворяются в жизнь.

Майя с полуслова поняла и одобрила мой «словесный» социализм.

— Вам до дела недалеко, оно будет у вас, — сказала она.

— А у вас, — спросил я, — или вы не приспособлены, не подготовлены к этой жизни, или она ничего не смогла вам дать?

Майя немного помолчала и потом с оживлением заговорила:

— Не говорите, что жизнь нам мало или ничего не дала; так нельзя говорить. Нет, это мы не могли от нее много взять, это я к ней не приспособлена. Поймите, Сережа, и вдумайтесь: не жизнь творит человека, а человек творит жизнь. Я много думала последнее время и все отчетливее и яснее представляла глупость моей жизни. Вот еще что, я забыла про себя... про свою личную жизнь. Я вся ушла в работу, в уроки, у меня не было близких, не было дорогих людей, не было семейного уюта. Мне вспоминаются слова покойного отца, который говорил, что тяжело будет учиться на курсах одной, без семейной обстановки. Я ему не верила и боролась изо всех сил, как боролась моя старшая покойная сестра. И в конце концов он был прав. Я тогда этого не понимала, а теперь поняла. Я поняла, что у нас, женщин, больше личных запросов, мы не можем без личной жизни. Вам легче, личная жизнь не подрывает ваши силы, а мы этого не можем. Для меня теперь лига равноправия женщин, наши женские фракции, все женское движение, — все это кажется мне ненужным и смешным. Не знаю, так ли вы меня поняли? Я не против того, чтобы круг нашей деятельности расширялся, чтобы мы могли делать все то, что делаете вы, мужчины. Но этого нельзя требовать, это нужно самим создать. Да, свободу не требуют, за нее борются. Я не против женского движения, не против разных женских лиг и журналов, но меня поражает их узость; повсюду кричат: уравняйте женщину с мужчиной. Но этого мало, это почти ничего.

Вот вы говорили о своем братишке, о том, что у вас близкие отношения, что вы ему кое-чем сможете помочь, кое-что ему облегчить. Так ли это? Подумайте! Вот моя старшая сестра... Я потянулась за ней, пошла той же дорогой, но часто мне становится невыносимо. А сестра... она уже в могиле. Упорный труд, несчастная любовь и, главное, сознание того, что она не сделала то, что хотела, подорвали ее; она сама прервала жизнь. В одной из предсмертных записок она писала, что не сможет быть хорошей учительницей, не сможет дать детям того, что хотела. Нам она писала, что жизнь стала слишком тяжела.

На курсах мне противно и стыдно за курсисток, их ничто глубоко не интересует, — я говорю о наших филологичках, — все изучается, чтобы сдать экзамен и получить хорошую отметку. Люди щеголяют чужими словами. Раньше у праздной барышни были ни к чему ненужные безделушки, теперь их место заняло ненужное образование. Да, это верно для большинства.

Вас, Сережа, спасает чистота и ясность души. Вы выйдете на дорогу, вы не далеки от дела. У вас та бодрость, которой нет у нашего времени: вы смотрите на содержание, вас не привлекает внешняя форма. Вот для вас Бальмонт — буржуазный писатель, а я зачитываюсь его звучными стихами. Понимаете, у меня та трагедия, о которой писал Метерлинк, — трагедия одинокого человека с самим собой в своем кабинете, а вы имеете силы ее не признавать, стыдить за это писателя. Я поняла приведенную мысль Герцена, что наша цивилизация доживает свой век, оставив, правда, будущему большое наследство, и что в грубой сильной груди пролетариата заключается возможность новой, более широкой жизни.

Нужно не бояться сознаться, что мы, женщины, сами не сможем уйти от нашей доли, нужен кто-либо другой, кто бы нас повел. Мы половинчатые существа. Это недостаток, мне не надо оценивать, я знаю только, что не смогу создать условий живой настоящей жизни, когда кругом нет поддержки. Что там ни говори и как себя не оправдывай, а все-таки на душе тяжело. Вот кончила я гимназию и получила бумагу; кончила курсы сестер милосердия —новая бумажка; кончу свои курсы — опять бумага; и как все это далеко от жизни — начисто бумажные мы люди.

Республиканский музей Г. Котовского и С. Лазо, г. Кишинев.
(Публикуется впервые).

Сергей Лазо. ДНЕВНИКИ И ПИСЬМА
Подготовили к печати Ольга Андреевна и Ада Сергеевна Лазо
ПРИМОРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ВЛАДИВОСТОК, 1989. Стр. 105 – 108


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded