dem_2011

Category:

Моисей Губельман. ЛАЗО (5)

В просторном помещении было пусто. Солдаты ушли в баню, и в казарме  оставался лишь дневальный. Взобравшись на табуретку поближе к  единственной, тускло светившей электрической лампочке, он, шевеля  губами, по складам разбирал написанное каракулями письмо. По лицу  солдата сбегали к подбородку крупные слезы.

Увлекшись чтением, дневальный не заметил, как открылась дверь и вошел новый командир взвода.

— Чего плачешь, Фролов?

Солдат вздрогнул, соскочил с табурета и, взяв под козырек, с испугом отрапортовал:

— Никак нет, ваше благородие!

— Вольно! А зачем говорить неправду?

— Никак нет, ваше благородие! — упрямо твердил Фролов, стараясь движениями мышц согнать с лица так некстати оброненные слезы.

— Что у тебя в руке? — Офицер показал на зажатое в кулаке солдата письмо. — Ты не скроешь от меня ничего — насквозь вижу.

— Провалиться на месте, ваше благородие!

— Глаза почему мокрые?

— Потею, ваше благородие!

— Первый  раз слышу, чтоб от холода глаза потели, — улыбнулся взводный, а затем  строго повторил: — Я спрашиваю, что у тебя в руке? Откуда письмо?

Дневальному некуда было деваться.

— Глупости пишут, ваше благородие. Известное дело — деревенская темнота, бессознательная…

— Покажи! — приказал командир.

Едва разжав трясущиеся пальцы, Фролов стал разглаживать помятый листок.

— Ничего, я сам.

Офицер  взял из рук солдата письмо и начал читать. Фролов стоял ни жив ни  мертв. Кончено. Все пропало. Узнает теперь взводный и про хлеб, и про  лебеду, что едят вместо хлеба, и про корову, что пала от бескормицы.  Ладно бы еще про хлеб и про корову. А что делать с проклятьями, которые  шлют и отец, и мать, и бабка с дедом на головы тех, кто затеял эту  проклятую войну?..

«Был Фролов — нету Фролова. За такие крамольные  письма быть тебе, Фролов, в дисциплинарке. Возить тебе, Фролов, тачку  на цепи, как собаке».

Мрачные картины рисовались воображению солдата, пока командир внимательно вчитывался в письмо.

— На, возьми, — сказал офицер, возвращая письмо. — Правильно все пишут, Фролов.

— Темнота… Никак нет, ваше благородие!..

— Не  бойся, Фролов. — Прапорщик положил руку на плечо солдата и пристально  посмотрел ему в глаза. — Ничего плохого я тебе не сделаю. Плакать не  надо. Вытри слезы. А письмецо покажи ребятам.

— Эх, да что ребятам, ваше благородие! — оживился Фролов. — У каждого в сундуке есть и похлеще.

— Ладно,  об этом как-нибудь потом поговорим, — сказал офицер и, посмотрев на  гимнастерку солдата, заметил — А пуговицы застегивать полагается, на то  они и пуговицы.

— Виноват, ваше благородие!

Но не успел Фролов исправить изъян в своем туалете, как вошел ротный командир. Солдат вытянул руки по швам.

Подпоручик  Смирнов, сухощавый человек с аккуратно подкрученными усиками, окинул  своими маленькими колючими глазками казарму, а потом, смерив дневального  с ног до головы строгим взглядом, ткнул его нагайкой в грудь.

— Почему пуговица расстегнута?

— Я, ваше благор…

— Молчать,  не разговаривать! — крикнул Смирнов. — Распустились, сукины дети!  Хочешь под ружье? Получишь. Попрошу, прапорщик Лазо, со мной, —  обратился Смирнов к взводному командиру, и офицеры ушли.

Новый командир взвода 15-го стрелкового запасного полка производил на  солдат несколько необычное, даже странное впечатление. Он никого не  посылал под арест, не ставил под ружье. В его взводе не допускались  издевательства над низшими чинами. Солдаты, испытавшие на своей спине  муштру царской армии, побои и унижения, никогда не слышали от нового  командира обычных офицерских окриков: «Молчать!», «Не разговаривать!»  Молодой прапорщик был всегда приветлив. Он знал своих солдат, знал их  нужды, настроения, интересовался жизнью их родных.

Лазо  рассказывал им о причинах и целях войны, об империалистах Германии,  Англии, Франции, России, об их стремлении захватить территории более  слабых стран и поработить их народы. Вначале с большой настороженностью,  а потом с восторгом и жадностью прислушивались солдаты к тому, что  говорил этот необыкновенный прапорщик.

Рядовой из взвода Сергея Лазо, Назарчук, вспоминал впоследствии:

«Я был на царской военной службе.

В  первых числах января 1917 года попал я в Красноярске в учебную команду  15-го стрелкового запасного полка. Офицером моего взвода был Лазо —  прапорщик нового выпуска.

Скоро стало видно, что Лазо — офицер не  царский. По его обращению можно было определить, что он какой-то близкий  и родной всем солдатам.
Наказаний — самых малейших — от него никто не  получал, и обращался он с нашим братом как справедливый человек.

Один  раз на словесных занятиях Лазо вместо словесности повел частную беседу:  объяснил нам, с чего загорелась война с Германией, и тут же отвечал  солдатам на вопросы, о которых в царское время и гово-рить-то было  страшно. Заговорился Лазо до того, что забыл себя, забыл, что он офицер.  Несколько раз Лазо повторил, что война и все прочее больше зависят от  самих же солдат — ведь у них вся сила в руках… Потом он как будто  проснулся и, одумавшись, сказал нам:

— Давайте, ребята, заниматься словесностью!
  Тут сразу и я и многие другие солдаты поняли, что Лазо кто-то есть, — стали втихомолку шептаться».

Фрагменты из книги:
М. Губельман. Лазо. — М.: Молодая гвардия, 1956. — (ЖЗЛ) — 280 с.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded