dem_2011

Categories:

Перец Маркиш и советская литература на идише. Давид Гофштейн

Критик Иезекииль Добрушин назвал Давида Гофштейна «нашим первым  нееврейским поэтом». В начале 1920-х годов это звучало как похвала  за то, что Гофштейн отказался от национальной проблематики и обратился  к общечеловеческим темам. Однако такое определение не вполне верно.  В поэзии Гофштейн стремился к ясности и гармонии, и поэтому еврейские  образы и мотивы у него приобретали универсальный смысл, и наоборот:  общечеловеческое получало своеобразную еврейскую окраску.

Давид Наумович Гофштейн родился в местечке Коростышев Киевской  губернии. Еврейское образование Гофштейн получил в хедере, русский язык  выучил с частными учителями. Экстерном сдал экзамены за курс гимназии,  из-за процентной нормы не был принят в университет и поступил  в Киевский коммерческий институт. Первые стихи написал на иврите, затем  пробовал писать по-русски и по-украински.  Его ранние сочинения на идише датированы 1912 годом, но печататься  он начал лишь с 1917 года. В молодости большое влияние на Гофштейна  оказал его двоюродный брат, поэт Ошер Шварцман. После гибели в бою  во время Гражданской войны Шварцман был канонизирован как  «основоположник советской еврейской поэзии». Однако главным поэтическим  авторитетом для молодого Гофштейна был Пушкин. В стихотворении  «Пушкину», написанном во время службы в армии на Кавказе в 1912 году,  он провозгласил себя наследником русского классика:

И тем оправданы мои печали,
И тем легка тоска моя порой,
Что здесь его шаги в горах звучали,
Что он лежал под этою луной. 
 

Стихи Гофштейна пользовались популярностью среди еврейской молодежи  еще до того, как они появились в печати. Авраам Голомб, впоследствии  видный деятель американской еврейской культуры, вспоминал, как  в киевской студенческой столовой молодой Гофштейн «в студенческом  мундире, краснея и стесняясь, медленно тянул: „Ин винтер-фарнахтн  аф русише фелдер, / Ву кен мен зайн элнтер, ву кен мен зайн элнтер“  („Зимними вечерами на русских полях, / Где можно быть более одиноким,  где можно быть более одиноким“». По свидетельству будущей жены поэта,  Фейги Гофштейн, это стихотворение захватывало воображение  провинциальной молодежи, а сам Гофштейн был для нее «волшебником».  К сожалению, ни один из имеющихся русских стихотворных переводов  не в состоянии передать то сочетание мелодичности и простоты, которое  так очаровывало современников поэта.

Марк Шагал. Обложка журнала «Штром». 1923 год                                           Musée d’art et d’histoire du Judaïsme
Марк Шагал. Обложка журнала «Штром». 1923 год Musée d’art et d’histoire du Judaïsme

После 1917 года Гофштейн стал неформальным лидером нового  революционного направления в еврейской поэзии. С 1919 по 1923 год  он опубликовал шесть поэтических сборников. Под его редакцией в Киеве  в 1921 году вышло несколько сборников начинающих поэтов. Некоторые  из них — Арон Кушниров, Моисей Хащеватский и Эзра Фининберг — стали  значимыми фигурами в советской еврейской литературе. В конце 1919 года,  когда Киев на некоторое время был занят Красной армией, Гофштейн  переехал в Москву, став одним из редакторов ведущего советского журнала  на идише «Штром» («Поток»). Вместе с Дер Нистером и Марком Шагалом  Гофштейн работал преподавателем в еврейском детском доме в Малаховке  под Москвой. Иллюстрации Шагала к поэтическому сборнику Гофштейна  «Тройер» («Печаль», Киев, 1922), посвященному еврейским погромам  на Украине, считаются одной из вершин еврейского авангарда.

Давид Гофштейн. Сборник «Тройер» («Печаль») с иллюстрациями Марка Шагала. Киев, 1922 год
© Издательство «Культур-лиги» / Beinecke Rare Book & Manuscript Library


В 1924 году Гофштейн подписал письмо против преследований  преподавания иврита, за что подвергся осуждению на общем собрании  московских еврейских писателей и художников и был исключен  из редколлегии «Штрома».

После этого скандала Гофштейн уехал в Берлин, а затем в Тель-Авив,  однако в 1926 году, покаявшись в своих прежних «грехах», вернулся  в СССР. Гофштейн формально примкнул к группе пролетарских писателей,  хотя по стилю и тематике своей поэзии он был скорее «попутчиком»  ,  сохранявшим верность классической традиции. У Гофштейна сравнительно  мало стихотворений на злобу дня, в его поэзии доминируют  общечеловеческие темы и проблемы: природа, любовь, смерть. В своей  поэзии Гофштейн стремился к простоте, ясности и мелодичности, однако,  как отмечает переводчик Валерий Слуцкий, «Гофштейн не прост для  восприятия. Богатый подтекст его поэзии ненавязчиво воткан в прозрачную  и всегда неожиданную своим разворотом изобразительность». Во многом  этот подтекст создается отсылками к еврейской религиозной и культурной  традиции, и прежде всего к библейским образам, придающим картинам  повседневности вселенско-историческую глубину.

В 1930-е годы Гофштейн много переводил с украинского языка на идиш —  среди прочего прозу Ивана Франко и поэзию Тараса Шевченко. В 1939 году  был награжден орденом «Знак Почета». Однако все это время он оставался  под пристальным наблюдением органов госбезопасности как «кадровый  сионист». С 1941 по 1944 год находился в эвакуации в Уфе, активно  сотрудничал с Еврейским антифашистским комитетом. Был одним из первых  арестован по делу ЕАК в сентябре 1948 года и расстрелян 12 августа  1952 года. Возможно, арест был спровоцирован его телеграммой первому  послу Израиля в СССР Голде Меир с призывом способствовать возрождению  иврита в СССР.

Разбор

Из цикла «Молитвы» (1943)
Перевод Валерия Слуцкого

1.

Не допусти,
Отмеряющий дни,
Чтобы напрасными
Были они.

Я не прошу
Избавленья от бед,
Платы за скорбь
И продления лет.

Лишь об одном
Я сейчас бы просил:
В вихре игры
Сокрушительных сил

Проблеску цели
Позволь промелькнуть,
Черточке смысла,
Намеку на путь.

2.

Я от страданий взор не прячу
И дней безоблачных не жду.
Ты свет дарил мне и удачу,
И с ними новую беду.

И время пенилось кроваво,
И злоба целила в меня,
Но лучшим золотом для сплава
Я наполнял горнило дня…

Среди дымящихся развалин,
Встречая пламя новых гроз,
Я, обескровлен и печален,
Надежду прежнюю пронес.

В года отчаянья и муки,
Средь бурь и в горестной тиши
Я не сложил бессильно руки,
Не предал собственной души.

О Ты, в меня вдохнувший разум,
Передо мной разверзни тьму,
Чтоб хаос, высвеченный разом,
Дал путь единству моему!

Подстрочный перевод

1.

Господин моей жизни,
Где бы Ты ни был,
Смотри, чтобы моя жизнь
Не прошла напрасно.

Не я ценю ее сейчас,
Не я она уже
Не за страдания
Требую я воздаяния.

Мне нужно сейчас только одно:
В ужасе игры
Пусть будет тень
Того,
Что называется цель,

Пусть будет обещание
Того,
Что называется смысл/цель,

Пусть будет намек
На то,
Что называется путь.

2.

Я не боюсь страданий,
Я их знаю, я со всеми ними знаком,
Ты подарил мне высокие радости
И от них, и от них!

Ты знаешь, столько тяжелых сил
Хотели меня сломить,
Я на переплавку и на вышивку
Истратил лучшее золото…

Сколько выстоял бурь!
Развеялось и распылилось —
Я стоял на руинах,
Я надеялся, я верил

И в вихре, и в буре
Я спрятал и сберег
Размах моей руки
И широту моей души…

Во всей моей цельности, господин моей жизни,
Брось меня в бездну:
И бездна пусть даст путь
Моему единству, моему потоку!

Датированный 1943 годом цикл из шести стихотворений «Молитвы»  («Тфилес») — одно из самых глубоких и личных произведений Гофштейна.  При этом цикл отражает не только его собственные переживания  и размышления в момент разворачивающейся катастрофы еврейского народа,  но и более общую тенденцию в советской еврейской литературе военного  времени. Цикл был опубликован в сборнике «Их глейб» («Я верю»), вышедшем  в московском издательстве «Дер Эмес» в 1944 году. То, что цикл назван  словом, происходящим из иврита и прямо связанным с религией,  свидетельствует о значительном концептуальном сдвиге, произошедшем  в стилистике советской еврейской литературы за годы войны. Если  прежде, во время активной борьбы власти с религией и национализмом,  религиозная лексика могла использоваться только в сатирическом ключе,  то теперь она снова становится элементом высокого стиля. В советскую  еврейскую литературу возвращаются библейские образы и аллюзии,  позволяющие полнее выразить глубину страданий еврейского народа.

В своем стихотворении Гофштейн использует прием параллелизма,  удвоения одной и той же синтаксической конструкции. В библейской поэзии  таким образом достигается либо эффект усиления смысла, когда образы  в параллельных конструкциях схожи, либо эффект контраста, когда эти  образы противоположны. Гофштейн использует близкие синонимы, например  слова «цил» и «цвек» (оба слова означают цель), с тем чтобы постепенно  сфокусировать образный ряд стихотворения на ключевом символе пути.  Таким образом, само стихотворение как бы становится путем, подводящим  читателя к образу пути как цели. Значение этого образа у Гофштейна  отличается от религиозного понимания пути как познания божественной воли  и приближения к святости. Поэт обращается к «господину своей жизни»  не с просьбой о спасении посредством смирения и укрепления веры,  а с просьбой бросить его в бездну. Цель его жизни не в подчинении воле  Творца, а в следовании своим путем и сохранении единства и цельности  собственной личности. При этом единство личности уподобляется потоку,  который должен следовать по своему пути в бездне. «Поток» выпал  из перевода Слуцкого, вместо него там появился «свет».

Продолжение 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded