dem_2011

Categories:

Перец Маркиш и советская литература на идише. Давид Бергельсон

Родоначальник «высокого модернизма» в прозе на идише, Давид  Бергельсон вырос в богатой местечковой семье и прожил больше десяти лет  в Берлине. После прихода Гитлера к власти он был вынужден вернуться  в СССР, где был принят с почетом как живой классик еврейской литературы.  Во время войны он работал в Еврейском антифашистском комитете и был  расстрелян вместе с другими его руководителями 12 августа 1952 года.  В этот день ему исполнилось 68 лет.

Давид Бергельсон с сыном Львом. 1920-е годы Wikimedia Commons
Давид Бергельсон с сыном Львом. 1920-е годы Wikimedia Commons

Давид Рафаилович Бергельсон родился в 1884 году в местечке Охримово  Киевской губернии. Он был младшим из девяти детей в зажиточной  и набожной семье и получил свое имя в честь хасидского ребе Давида  Тверского из местечка Тальное — в ознаменование своего «чудесного»  рождения у пожилых родителей. Когда Давиду было девять лет, умер его  отец, один из богатейших в окрестностях торговец лесом и зерном,  и мальчик остался в пустом большом доме наедине с больной матерью,  любительницей романов и прекрасной рассказчицей. Впоследствии  он многократно воспроизводил меланхолическую атмосферу угасания семьи  в своих книгах — от первого романа «Когда все кончилось» до последнего,  автобиографического «На Днепре».

Его домашнее образование было эклектичным, однако он смог освоить  не только Библию и Талмуд, но также и русскую литературу. После смерти  матери в 1898 году Бергельсон жил у своих старших братьев и сестер  в Киеве, Одессе и Варшаве. Несмотря на начитанность, ему не удалось  сдать экстерном экзамены за гимназический курс. Попытки получить  специальность, зубоврачебную или коммерческую, также не удались,  однако оставшегося от отца наследства было достаточно для безбедного  существования.

В 1903 году в Киеве Бергельсон подружился с Нахманом Майзилем —  племянником жены его старшего брата Якова. Майзиль познакомил  Бергельсона с новейшей литературой на иврите и с сионистскими идеями.  Главным увлечением Бергельсона стала литература. После неудачных попыток  писать по-русски и на иврите Бергельсон по совету сведущих в литературе знакомых, в том числе философа Льва Шестова, обратился к идишу.

Как и большинство еврейских писателей, даже перебравшихся в крупные  города, Бергельсон писал в основном о жизни местечка. Герои Бергельсона  принадлежали, как и он сам, к некогда зажиточному торговому сословию,  которое с приходом индустриализации и развитием коммерции и банковского  дела стало терять свои позиции и превратилось в пережиток старых времен,  продолжая жить традиционным укладом.

Новизна художественного метода Бергельсона состояла в том, что  он сумел показать эту уходящую натуру изнутри, поместив своего  рассказчика как бы между внутренним миром персонажей и окружающей  их действительностью. Он сознательно отказался от типизации еврейских  характеров, как это сделал Шолом-Алейхем, хотя персонажи Бергельсона  и связаны общей судьбой.

Сочинением, которое сделало Бергельсона знаменитым, стал вышедший  в 1913 году роман «Когда все кончилось». Почти все действие занимают  душевные переживания главной героини Миреле Гурвиц, живущей в мире  фантазий, которые в конце концов приводят ее к депрессии и параличу  воли. Впервые в еврейской литературе центральной фигурой романа стала  женщина. А Бергельсон, первым в литературе на идише выступивший в жанре  сложной психологической прозы, оказался во главе нового литературного  направления. Отличительной чертой этого направления была ориентация  на русский и западноевропейский модернизм в противовес идее построения  новой национально ориентированной еврейской литературы.

В первые годы после революции Бергельсон вместе с другими  литераторами «киевской группы» с воодушевлением взялся за строительство  новой светской еврейской культуры на Украине в рамках «Культур-лиги».  При этом Бергельсон считал, что «в это бурное время литература  и общество должны следовать разными путями», поскольку литература  требует времени на осмысление происходящих изменений в обществе.  У еврейской общественности, полагал Бергельсон, еще нет языка для  понимания и описания новой реальности. По его мнению, в ближайшее время  в еврейской, как и в русской революционной литературе, восторжествует  «дешевый футуризм», «интеллектуальный лубок». Однако после своей  «необратимой победы» новая социальная формация придет к компромиссу  со старыми художественными формами, поскольку они уже не будут угрожать  ее существованию, подобно тому как это произошло после победы  христианства. Но до тех пор «подлинная литература» будет находиться  в изоляции от общества, и для еврейской литературы эта изоляция будет  еще страшнее, чем для других литератур.

Сборник рассказов Давида Бергельсона. Иллюстрации Лазаря Сегала. Берлин, 1923 год © Wostock


В 1921 году Бергельсон с семьей, как и его товарищи по «киевской  группе», переехал в Берлин, который в это время превратился  в европейскую столицу еврейской культуры. Там он быстро вошел в круг  первых лиц немецкой богемы — прежде всего литературы и театра, —  многие из которых были евреями. В Берлине Бергельсон написал серию  тонких и ироничных психологических рассказов из жизни русско-еврейских  эмигрантов, предвосхищающих по своей ироничности и отточенности стиля  прозу раннего Набокова (к сожалению, они до сих пор не переведены  на русский язык).

В середине 1920-х Бергельсон все больше начинает симпатизировать  СССР. Он прекратил сотрудничество с газетой «Форвертс», «буржуазной»  нью-йоркской газетой социал-демократического направления, и перешел,  со значительной потерей в гонораре, в коммунистическую «Фрайхайт»,  также выходившую в Нью-Йорке. В это же время Бергельсон пишет статью,  в которой анализирует положение еврейской литературы в Америке, Польше  и СССР и приходит к выводу, что ее будущее может быть только советским:

«Где-то там в степных еврейских колониях, у заводских  станков или в мастерских еврейских ремесленников зреет новый еврейский  художник»; продуктом творчества этого нового художника станет «песня  труда и самопожертвования за освобождение мира».
 

В августе-сентябре того же года Бергельсон в качестве корреспондента  «Фрайхайт» впервые за пять лет посещает СССР. Проведя неделю в Москве,  он отправляется в Крым, высылая по пути восторженные очерки о советской  жизни.

Тогда же Бергельсон начинает работать над своим третьим романом  под названием «Мера строгости» («Мидас-хадин»). Это понятие обозначает  в еврейской теодицее категорию божественного суда по строгой  справедливости, понимаемую как ограничитель божественного милосердия,  необходимый для поддержания баланса между добром и злом в мире. Через  это сугубо мистическое понятие Бергельсон выразил свое понимание  диктатуры пролетариата как необходимого инструмента классового насилия  для установления царства свободы и труда. Главным героем романа стал  русский рабочий Филиппов, командир небольшого отряда Красной армии  в глухом районе около советско-польской границы. Ценой собственной  жизни, которую он приносит в жертву революции, ему удается поднять  моральный дух своих бойцов и победить классового врага, подрывающего  при содействии местечковых евреев безопасность молодой советской  республики контрабандой людей и товаров через границу.

После прихода к власти Гитлера в 1933 году Бергельсон переезжает  в Копенгаген, а спустя год возвращается в СССР. Он был последним среди  вернувшихся в СССР писателей «киевской группы», уехавших вместе с ним  в 1921 году. В Москве Бергельсона ждал радушный прием.  Как не без зависти сообщал Перец Маркиш (вернувшийся в 1926 году)  своему нью-йоркскому другу, писателю Иосифу Опатошу:

«Бергельсон живет как граф! Никогда в жизни не было  у него такого счастливого времени — как в материальном, так  и в творческом отношении. Ему строят квартиру, а пока она не готова,  государство платит за него 1000 рублей в месяц за гостиницу.  Он становится поперек себя шире от удовольствия!»
 

В августе 1934 года Бергельсон был избран делегатом Первого съезда  советских писателей. Единственному из бывших «попутчиков» в советской  еврейской литературе ему было доверено выступить с речью. Еще  до возвращения, в 1932 году, в Москве на идише вышел роман «Пéнек»  (в русском переводе 1935 года — «У Днепра») — первый том предполагаемой  пятитомной автобиографической эпопеи «На Днепре». Первой книгой,  написанной в СССР, стал сборник рассказов «Биробиджанцы» (1934)  о строительстве Еврейской автономной области на Дальнем Востоке.  В 1940 году вышел роман «Молодые годы», второй и последний том саги  «На Днепре», а через год появился новый, советский перевод романа «Когда  все кончилось» под названием «Миреле».

Писательница Лидия Либединская вспоминала:

«Это философский роман, и мы, тогда очень молодые  и не знавшие даже имен Бердяева, Федорова, Розанова и других философов  XX века, находили в нем то, что так необходимо молодости: серьезный  и глубокий анализ исторических событий, размышления о чести  и достоинстве человека. Впоследствии, читая роман Бориса Пастернака  „Доктор Живаго“, я порой ловила себя на том, что многое в нем мне  словно бы знакомо, и понимала, что его волнуют те же проблемы, стоявшие  перед интеллигенцией в переломные моменты истории, что в свое время  волновали Давида Бергельсона».
 
Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Соломон Михоэлс и Илья Эренбург. Москва, 1941 год                                           © Universal Images Group / Sovfoto / Diomedia
Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Соломон Михоэлс и Илья Эренбург. Москва, 1941 год © Universal Images Group / Sovfoto / Diomedia

Во время войны Бергельсон стал членом Еврейского антифашистского  комитета и вошел в редколлегию газеты «Эйникайт», выходившей  с 1942 по 1948 год. Его шестидесятилетие в 1944 году торжественно  отмечалось, и этому событию было посвящено специальное приложение  к газете. В начале 1945 года в Государственном еврейском театре под  управлением Михоэлса репетировалась пьеса Бергельсона «Принц Реубейни»  о жизни еврейского авантюриста и псевдомессии XVI века; спектакль  по этой пьесе так и не был выпущен, но ее текст был издан, при  содействии Майзиля, в Нью-Йорке в 1946 году, куда он был передан  по каналу Еврейского антифашистского комитета. Вместе с другими членами  ЕАК и деятелями еврейской культуры Бергельсон был арестован в начале  1949 года. По воспоминаниям его жены, при аресте были конфискованы три  мешка с рукописями. Закрытый судебный процесс длился три года. 18 июля  1952 года Бергельсона вместе с двенадцатью другими обвиняемыми (среди  них — его товарищи по «киевской группе» Гофштейн, Маркиш и Квитко)  приговорили к расстрелу.

Разбор

Фрагмент романа «Когда все кончилось»
Авторизованный перевод Софьи Дубновой

«А Миреле стояла перед небольшим зеркалом в своей комнате и одевалась скромно, словно сегодня была обыкновенная суббота.
      В соседних комнатах было тихо: и такая тоска брала по вольной  жизни, которой теперь приходит конец, и не хотелось думать о том, что где-то  в предместье далекого большого города Шмулик тоже готовится к свадьбе:  все равно эта свадьба ведь будет только для виду, только на время.  Теперь, в праздничный вечер, накануне девичника, она была в этом  убеждена более чем когда-либо и настроена была так буднично, что даже решила сходить за чем-то в аптеку, словно нынче была обыкновенная пятница.
      Но очутившись на улице, Миреле вдруг почувствовала, что глубоко  несчастна; будто окаменела она в своем горе, и никто ей теперь  не нужен; бывают минуты, когда ей кажется, что в жизни ее просто  отсутствует самая „суть“, а иногда она не верит даже в то, что в жизни  есть вообще какая-нибудь суть, и, оглядываясь кругом, видит, что и другие в эту „суть“ не верят.
      Вдруг она покраснела, вспомнив, что эти самые слова написала Герцу  в том письме, на которое не получила ответа. Подымаясь на ступеньки  аптеки, она думала, досадуя на себя: „Такое дурацкое письмо… И надо же  было мне тогда писать Герцу…“
     Когда она возвращалась, далекое  багряное солнце висело уже на западе, как гигантская огненно-золотая  монета: у околицы притихшего по-праздничному городка  одиноко стоял Герц. В его небольших глубоко сидящих глазах прыгали, как  всегда, зеленые искорки; немного подавшись вперед, он внимательно  разглядывал обывателей, стоявших у калиток своих домов: они только что  вернулись из бани и теперь собирались в синагогу. Лицо Герца было  облито заревом заходящего солнца, и он весь казался золотым. Увидев  Миреле, он подошел к ней:
     — Гляньте-ка: настоящее субботнее небо; даже слепые поля на горке, вон там — тоже какие-то праздничные.
      Миреле машинально взглянула на горку и не заметила ничего, кроме  фигуры усталого мужика, который теперь, к ночи, вздумал взяться за плуг.  Ровная вспаханная полоса земли тянулась по всему склону зеленой горки  и опоясывала ее как будто широкой черной лентой. Миреле было невдомек,  шутит Герц или говорит серьезно. Молча глядела она на него удивленными,  слегка испуганными глазами: „Не пойму, что ему от меня надо, этому  оригиналу — никак его не раскусишь“.
     А его глаза заулыбались еще насмешливее: он лукаво поглядел на нее и вдруг спросил как будто шутки ради:
     — Ну, по-вашему, что такое евреи, задумывались ли вы когда-нибудь над этим?
     Миреле почувствовала, как в ней что-то закипело. Она побледнела от волнения, отвернулась, крепко сжала губы; грудь ее дышала часто и тяжело. Откуда он взялся здесь?»

Новаторство первого романа Бергельсона заключено как в его стиле, так  и в его подходе к теме. Миреле Гурвиц должна пожертвовать собой ради  спасения отца от позора банкротства. Для этого ей нужно выйти замуж  за ненавистного ей Шмулика из разбогатевшей простонародной семьи,  принеся в качестве приданого свое знатное происхождение. Чтобы показать  внутренний мир Миреле, Бергельсон использует так называемый свободный  косвенный стиль, который он позаимствовал у Флобера и Толстого. Автор  находится то внутри, то снаружи персонажа, свободно перемещаясь между  этими двумя позициями.

В приведенном фрагменте мы видим Миреле накануне свадьбы (описание  которой отсутствует в романе). Она встречается со своим другом — поэтом  Герцем, черты которого напоминают поэта Ури Нисона Гнесина, одну  из центральных фигур ивритской литературы начала ХХ века. Миреле была  влюблена в романтический образ Герца; возможно, и он был к ней  неравнодушен, но теперь, накануне свадьбы, он вызывает у нее только  раздражение. Многие еврейские писатели и поэты — современники  Бергельсона — описывали момент наступления субботы в элегическом или  романтическом стиле, как бы окрашивая заход солнца вечером в пятницу  в «еврейские» тона. Именно это и пытается сделать Герц. Однако Миреле  отказывается от навязываемого ей взгляда: вместо «праздничных» полей она  видит только «усталого мужика». Вопрос Герца «что такое евреи?» —  центральная проблема еврейской культуры того времени — не вызывает  у Миреле ничего, кроме раздражения. Бергельсон избегает прямых  критических высказываний, вместо этого он подвергает критической  деконструкции как традиционный семейный уклад, в основе которого лежит  коммерческая сделка, так и идеологию национального романтизма, способную  только приукрашивать неприглядную действительность.

Окончание 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded