dem_2011

Categories:

Моисей Губельман. ЛАЗО (7)

<...>

Одна из активных участниц борьбы с контрреволюцией в Сибири, О.  Иогансон, описывая декабрьский мятеж в Иркутске, рассказывает о том, как  мужественно вел себя Сергей Лазо в этой сложной и трудной обстановке.

Он  использовал каждую свободную минуту. В перерывах между боями Лазо  обучал красногвардейцев, составлял схемы и планы предстоящих операций.  Он находил время и поработать в штабе. На линии огня он покорял всех  своим бесстрашием, быстротой ориентировки. Лазо хорошо знал, что  командиру части не полагается итти первым в бой. Это положение устава  он, горячий поборник твердой воинской дисциплины, все же нарушал и в  сражениях всегда был на передовой линии огня, что вызывалось  требованиями времени, условиями жизни и борьбы… Бойцов всегда увлекает  личный пример командира. Они невольно заражаются его настроением и сами  проявляют на поле битвы высокое мужество и выдержку. Особенно велико  было значение личного примера для молодых, неопытных, слабо  подготовленных в военном отношении людей, из которых состоял отряд  красноярцев.

Интересны воспоминания о Лазо и другой участницы боев с белогвардейцами в Иркутске, А. Теличкиной.

Белый  дом, бывший дворец губернатора, где осталась в момент мятежа часть  советских и партийных работников, был отрезан от основных наших сил:  юнкера неоднократно пытались захватить его. С каждым днем все труднее  становилось отбивать атаки белогвардейцев: не хватало боеприпасов,  продовольствия.

«Я помню ночь, — пишет А. Теличкина, — когда Лазо  должен был идти в наступление и освободить товарищей, отбивавшихся в  Белом доме. В одной из комнат бывшего почтово-телеграфного управления  среди груды наваленных на пол винтовок Лазо обсуждал с товарищами план  действий. Лазо очень устал. На нем была старая солдатская шинель,  длинная и сильно потрепанная; на ногах большие валенки с задранными  кверху носками; голова глубоко ушла в солдатскую ушанку.

Товарищи, зная, какое трудное дело ему предстоит, начали уговаривать Лазо поесть немного и отдохнуть.

Он  сначала как будто бы согласился, сказал: «Полежу немного». И вытянулся  вдоль стены на скамейке. Мы вышли на разведку. Слышим — сзади шаги.  Оглядываемся, а это, оказывается, Лазо идет за нами следом. Товарищи без  стеснения принялись его ругать за то, что он не хочет отдохнуть перед  серьезной операцией. Но он так и не вернулся, идет следом, словно нас не  слышит, идет и улыбается…».

Бои в Иркутске требовали умения не  только хорошо обороняться и отражать атаки противника, но и активно  наступать. Лазо показал себя выдающимся боевым командиром. Он прекрасно  ориентировался в запутанной, сложной и изменчивой обстановке уличного  боя. В этом сказалась и его неплохая теоретическая осведомленность в  военных вопросах. Еще до Октябрьского переворота, летом 1917 года, когда  партия большевиков готовила народ к решительной схватке с Временным  правительством, Лазо серьезно занялся изучением военной литературы.  Особенно увлекался он литературой по тактике уличных боев.

<...>

Положение в Иркутске оставалось тяжелым. Силы мятежников превышали  вооруженные силы Советов. Воспользовавшись этим, правые эсеры добились  от Иркутского военно-революционного комитета заключения «Договора о  мире», который Лазо в своем письме Красноярскому совету справедливо  назвал позорным. По этому договору комиссары из всех учреждений  отзывались. Войска как советские, так и белогвардейские распускались по  домам. Школы прапорщиков подлежали расформированию, а красногвардейцы и  революционные войска, прибывшие из разных мест Сибири в Иркутск,  возвращались на свои места. Пленные юнкера освобождались, им  присваивались офицерские звания, выдавалось оружие, деньги и разрешался  выезд в любом направлении по их желанию. Самбе главное, чего добивались  правые эсеры по этому договору, — это создание коалиционной власти в  Иркутске, куда должны были войти реакционнейшие, антисоветские  организации, вроде комитета защиты родины и другие.
  Но этому не суждено было осуществиться.

Во  многих районах Сибири коммунисты организовывали и срочно отправляли  вооруженные силы для ликвидации мятежа. Прибывшие в Иркутск  красногвардейские отряды из Красноярска, Канска, с Енисея, Черемховских  угольных копей и из других мест, ознакомившись с заключенным «Договором о  мире», были крайне возмущены. Они заявили решительный протест против  такого «мира», который фактически ликвидировал советскую власть. Штаб  революционных войск предъявил мятежникам ультиматум о безоговорочном  признании советской власти, о полном разоружении, сдаче советским  органам всего оружия и демобилизации. Для ответа мятежникам было дано  двадцать четыре часа.
  Белогвардейцы, предвидя неизбежное поражение, вынуждены были согласиться с предъявленным им ультиматумом.

Так Красная гвардия сорвала позорный договор и восстановила советскую власть в Иркутске в декабре 1917 года.

Организаторы  мятежа — полковники царской армии Скипетров, Иванов и Никитин укрылись у  своих вдохновителей в одном из иностранных консульств Иркутска.

Центральный исполнительный комитет Сибири, штаб революционных войск и  Иркутский комитет партии находились в предместье Иркутска — Глазкове.  Подступы к нему охранялись красногвардейцами.

Вскоре после  капитуляции мятежников к пропускному пункту Глазково с белыми флагами  подошла группа иностранцев. Назвавшись консульским корпусом, иностранцы  просили доложить «новой власти» просьбу принять их по важным делам.

Центральный  исполнительный комитет Сибири поручил принимать консулов Сергею Лазо и  Борису Шумяцкому. Лазо в совершенстве владел французским языком, а  Шумяцкий являлся представителем центральной власти.

В большой,  хорошо обставленной комнате за широким столом, покрытым красным сукном, в  кресле с высокой резной спинкой сидел совсем еще молодой человек со  слегка пробивавшимися черными усиками. Он был в военной гимнастерке,  подпоясанной широким ремнем. Рядом с ним — коренастый, плотный мужчина  несколько постарше.   

Когда консулы вошли, Лазо встал, и в ответ на  приветствия гостей, произнесенные на ломаном русском языке, поклонился и  сказал по-французски:

— Прошу вас принять наше глубокое уважение и прошу садиться, господа.
  Иностранцы  оживились. Им понравился этот молодой человек. Он так вежлив, так  чудесно говорит по-французски, так приветливо их встречает…

— Вы учились в Париже? — улыбнувшись, спросил французский консул.

— О  нет, — ответил Лазо, — образование я получил в своем отечестве. Чем  обязан штаб революционных войск вашему посещению, господа?

— Я и мои коллеги вынуждены побеспокоить вас в связи с печальными событиями, — начал консул.

— Готовы выслушать вас, господа.

— Разрешите  мне от имени представителей четырех государств — Соединенных Штатов  Америки, Англии, Японии и Франции — коротко изложить цель нашего  посещения, — продолжал французский консул. — Вы отлично говорите на моем  родном языке, и я полагаю, что нам не так уж трудно будет договориться.

— К  сожалению, знание языка еще ничего не определяет, месье, — ответил  Лазо. — Как вам известно, со многими соотечественниками мы не можем  договориться, хотя с малых лет говорим на одном и том же всем нам родном  языке. Так слушаем вас, господа, — добавил он, нетерпеливо посмотрев на  часы.

Кивком головы американский консул дал понять французскому коллеге, что пора приступить к делу. И тот начал:

— Мы  хотели бы потребовать, ну не потребовать, просить от вас письменной  гарантии о неприкосновенности жизни, имущества, торговли и всех других  видов занятий иностранных подданных. Положение в городе… разбушевавшаяся  стихия…

— Не стихия, а организованные действия революционных сил, подавивших мятеж, — поправил Шумяцкий.

— Формулировка не меняет сути, месье. Наши подданные не могут считать себя в безопасности при таких действиях.

— Вам  не следует беспокоиться, господа, — ответил Лазо. — Безопасность  иностранцев, как и всех граждан республики, обеспечивается советской  властью. А что касается «торговли и всех других видов занятий», то мы не  уполномочены обсуждать с вами этих вопросов. Если угодно, можем  рекомендовать вам обратиться к центральной советской власти, в Москву, в  Совет Народных Комиссаров. Какие еще имеются вопросы к нашему штабу?

— Позвольте мне, — наклонив слегка голову набок, сказал японский консул, и все лицо его как бы растворилось в широкой улыбке.

— Пожалуйста.

— Мы все очень озабочены судьбой наших старых друзей, ваших соотечественников, многоуважаемые господа.

— Очень признательны вам за беспокойство о наших соотечественниках, — с едва уловимой иронией ответил Лазо.

— Наша дружба с Россией уходит вглубь истории, — продолжал японский дипломат. — Нам тяжело наблюдать…

— Что именно? — перебил Лазо.

— Русское офицерство очень тяжело переживает события последних дней! — патетически воскликнул представитель Японии.

— Не находите ли вы неуместным вмешиваться во внутренние дела России, господа? — спросил Лазо.

— О,  глубокоуважаемый господин. — Собеседник все больше и все назойливее  улыбался, пытаясь своей улыбкой расположить к себе. — Гуманность  интернациональна. Она не знает границ. Поверьте, лишь чувства  человечности вынуждают нас обратить ваше внимание на братоубийственную  войну. Все, что происходит на улицах города, вне норм современной  цивилизации.

— Не можем с вами не согласиться, что гуманность—  чувство общечеловеческое, — сказал Лазо. — Но думаю, что если бы  некоторые поборники мировой цивилизации не способствовали нарушению  порядка в Иркутске, удалось бы избежать братоубийственной войны.

Наступила неловкая пауза.

— Я  хочу разрешить себе внести деловое предложение, — высокомерно подняв  голову, начал представитель самой могучей в то время колониальной  державы— царицы морей, остановив жестом японца, который хотел что-то  сказать.

— Просим, — ответил Лазо.

— Справедливость требует,  чтобы вы согласились хотя бы оставить оружие юнкерам и офицерам. В  целях самообороны, конечно, — добавил английский консул. — Весь  культурный мир будет возмущен, узнав, что цвет нации в России оставлен  безоружным перед лицом темных сил.

— Думаю, господа, — сказал  Лазо, — что заботу о цвете русской нации справедливее всего поручить  русскому народу. Он более других заинтересован в благополучии цвета  своей нации. Не так ли, товарищ Шумяцкий?

— Конечно, так и только так, — ответил Шумяцкий.

Американский  консул все время молчал. Он, видимо, выполнял роль тяжелой артиллерии и  должен был выступить на арену борьбы в самую критическую минуту.  Довольно ясные и недвусмысленные ответы Лазо и Шумяцкого, их твердая  позиция вынудили представителя США бросить в игру последний козырь,  который, как ему казалось, должен сразить «красных» наповал.

— Нам  было бы очень неприятно сообщить своим правительствам о непримиримости  революционных лидеров в Сибири, — довольно твердо, с оттенком угрозы в  голосе, сказал опытный пожилой заокеанский дипломат и настороженно  посмотрел на сидевших перед ним представителей советской власти.

Лазо  и Шумяцкому хотелось сейчас же избавиться от назойливых посетителей,  вымогавших у революционного штаба право помогать контрреволюции. Но  пришлось подавить в себе это желание, несовместимое с дипломатическим  этикетом.

— К сожалению, господа, мы не имеем права вмешиваться в  сферу ваших взаимоотношений со своими правительствами, — спокойно и  учтиво сказал Лазо. — У вас все?

— К великому огорчению, с вами трудно вести деловой разговор, господа, — развел руками американский представитель.

— Тогда  у нас имеется к вам один вопрос, — сказал Лазо. — По нашим сведениям,  полковники Скипетров, Иванов и Никитин, поднявшие в городе мятеж,  скрываются в одном из иностранных представительств. От имени штаба мы  требуем передачи этих преступников в руки революционной власти.

Это было настолько неожиданно, что консулы растерялись.

— Нам  неизвестна судьба господ офицеров, которых вы имеете в виду, —  решительно сказал после небольшой паузы американец. — Мы не вмешиваемся  во внутренние дела России. Примите наше уважение…

Руководителей  мятежа консулы, как и следовало ожидать, не выдали. С помощью  иностранных представителей царские полковники бежали. Белогвардейцы,  понеся большие потери, сложили оружие. Юнкера и офицеры спешили скорее  уехать из Иркутска в Маньчжурию и на Амур, в Забайкалье и Приморье.

Часть  из них потом раскаялась в своих преступлениях, верой и правдой служила  интересам народа. Иные бежали за границу. Другие принесли людям еще  много горя и несчастий, вступив в отряды бандитов-атаманов, которые  долгие месяцы занимались разбоем в дальневосточных и сибирских городах и  селах. 

ерез несколько дней после подавления мятежа Лазо послал  Красноярскому исполкому большое письмо, в котором подробно информировал  своих товарищей и руководителей о положении в Иркутске и поделился  возникшими у него мыслями и соображениями в связи с иркутскими  событиями.

В каждой строке этого письма чувствуется большая  озабоченность Лазо судьбой революционного дела, которому он отдавал все  свои силы и способности, всю свою жизнь.

Тяжелая обстановка  создалась в Иркутске. Военная жизнь гарнизона была дезорганизована.  Революционный комитет назначил Лазо комендантом города. Лазо просит  Красноярский совет разрешить ему временно остаться в Иркутске. «Как  только наладится военная жизнь города, — пишет он, — постараюсь сложить с  себя полномочия коменданта».

Иркутский опыт вызывает у него много  предложений, которые он рекомендует провести и в красноярском  гарнизоне. Его волнует вопрос о том, как поступить с офицерами; он  подробно пишет, что, по его мнению, надо сделать, чтобы без излишних  осложнений уволить настроенных против революции царских офицеров,  отобрать у них оружие.

Из письма видно, как Лазо умел, не  увлекаясь победами, трезво анализировать создавшееся положение и из  урока иркутского мятежа делать обобщающие выводы и для других сибирских  городов.

Он приходит к совершенно правильному заключению, что  выбирать командный состав не следует, так как, «по существу, выбирать не  из кого, и мы будем облекать доверием лиц, которые этого, быть может,  вовсе не заслуживают…».

Лазо предвидел контрреволюционную роль  вооруженного старого сибирского казачества, находившегося в сравнении с  крестьянами в привилегированном положении. Эти казаки шли за кулачьем, и  он требовал их разоружения. К сожалению, это не было сделано, и казаки  вскоре выступили с оружием в руках против Советов Сибири и стали  основным костяком контрреволюции.

Не вступив еще официально в  Коммунистическую партию, Лазо жил и действовал как большевик. Он  энергично наводил революционные порядки в воинских частях, следил за  печатью, настойчиво и упорно изучал произведения Маркса, Энгельса,  Ленина.

Однажды на митинге, когда он разоблачал правых эсеров, те бросили ему реплику:

— Большевистский агент!

Лазо гордо поднял голову и ответил:

— Я еще не большевик, но горжусь тем, что меня считают большевиком.

Фрагменты из книги:
М. Губельман. Лазо. — М.: Молодая гвардия, 1956. — (ЖЗЛ) — 280 с.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded