dem_2011

Categories:

8 причин запрета романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»

Критика советской идеологии, тема  антисемитизма, прямые параллели между Советским Союзом и Третьим рейхом  и другие возмутительные идеи, которые привели к аресту рукописи 

Автор Юрий Бит-Юнан

Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (1960) — это продолжение  романа «За правое дело» (1952). Обе книги посвящены событиям Второй  мировой войны. Основной сюжет сосредоточен вокруг Сталинградской битвы,  но не исчерпывается одной только военной темой.

Биографический очерк о Василии Гроссмане из коллекции Еврейского музея и центра толерантности

Судьба романа «За правое дело» оказалась непростой. Книгу около  четырех лет не печатали, ее приходилось переписывать, перестраивать  и т. п. В 1952 году она все же была опубликована в журнале «Новый мир».  Однако в январе 1953 года в центральной прессе открыто начало  обсуждаться антисемитское «дело врачей»  .  Книга, где была намечена еврейская тема, как и ее создатель, носивший  еврейскую фамилию, оказались под шквалом критики. Впрочем, вскоре после  прекращения дела врачей все утихло, а впоследствии роман «За правое  дело» был многократно переиздан.

Еще более драматическая биография у второй части дилогии —  романа «Жизнь и судьба». В первой половине 1960 года, когда «Жизнь  и судьба» была близка к завершению, Гроссман отнес ее Александру  Твардовскому, главному редактору «Нового мира». Тот не рекомендовал  Гроссману даже пытаться напечатать свою работу. Тогда автор обратился  к редактору журнала «Знамя» Вадиму Кожевникову. Роман был принят  к рассмотрению, с Гроссманом был заключен издательский договор, ему был  выплачен аванс.

В декабре 1960 года в «Знамени» состоялось обсуждение рукописи. Все  присутствовавшие на заседании единогласно выступили против публикации  романа, назвав его «идейно порочным». Автор, не присутствовавший  на заседании, был уведомлен об этом по телефону. 14 февраля 1961 года  сотрудники КГБ конфисковали у Гроссмана экземпляры романа. Также  роман был изъят из редакции «Нового мира» и, вероятно, из «Знамени».

План романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». 1960 год                                                                            Российский государственный архив литературы и искусства / ф. 1710 оп. 2 ед. хр. 2. 


Что же вызвало у критиков романа такое возмущение? И что вынудило  советское руководство пойти на такую меру, как арест рукописей?

Причина тому — мощнейшая обличительная сила этого романа, его политическая проблематика. 

Стоит отметить, что перечень тем, которые затронул Гроссман,  не следует воспринимать как список табу, существовавших на протяжении  всей советской эпохи. Политика СССР менялась. Соответственно, менялись  черты литературного процесса и цензурные ограничения. Многие  высказывания, которые были допустимы в один период, оказывались под  запретом в другой. Порой изменения происходили настолько быстро, что  уследить за ними оказывалось трудно даже опытным литераторам  и руководителям творческих организаций.

1. Параллели между Советским Союзом и гитлеровской Германией

Пожалуй, это главная причина запрета романа. В «Жизни и судьбе» два  антагонистических режима, нацистский и большевистский, уподоблены друг  другу. Оба они основаны на нетерпимости к инакомыслию, репрессивной  политике, преклонении перед вождем и фальсификации истории. Эти  параллели не просто намечены пунктиром — Гроссман настаивает  на сходстве тоталитарных систем.

Наиболее четко и развернуто эта идея выражена в 15-й главе  второй части романа. Твердокаменный, непоколебимый в своей вере  большевик Мостовской находится в немецком лагере. Среди ночи его будят  и ведут к коменданту — Лиссу. Мостовской ожидает пыток и издевательств,  однако Лисс исключительно учтив:

«Мы наносим удар по вашей армии, но мы бьем себя. Наши танки прорвали  не только вашу границу, но и нашу, гусеницы наших танков давят  немецкий национал-социализм. Ужасно, какое-то самоубийство  во сне. Это может трагически кончиться для нас. Понимаете? Если  мы победим! Мы, победители, останемся без вас, одни против чужого мира,  который нас ненавидит».
 

Мостовской отказывается отвечать Лиссу, но в душе сомневается —  эсэсовец в чем-то прав. Позже, в изоляторе, он размышляет: «Если б  я верил в Бога, то решил бы, что этот страшный собеседник мне послан  в наказание за мои сомнения».

Мы не знаем до конца, солидарен ли Гроссман с сомнениями  Мостовского, но большевик, который не одержал уверенной идеологической  победы над эсэсовцем, — такой эпизод советская цензура, безусловно,  не могла пропустить. 

С начала войны образ нацистской Германии был четко определен  советской прессой и историографией. Победа над армией Третьего рейха  была необходима, кроме прочего, как свидетельство исторического  превосходства СССР над капиталистическим миром. Переоценка этого  не допускалась.

2. Тема антисемитизма 

Одна из важнейших тем романа — холокост. Гроссман раскрывает ее в целом ряде глав. 

Так, в 44-й главе первой части повествуется о бухгалтере  Науме Розенберге. В концлагере его сделали бреннером — тем, кто  вскрывает могилы, выкапывает и сжигает трупы. По сути, здесь он работает  по профессии, только теперь считает не абстрактные цифры на бумаге,  а кубометры дров на число убитых евреев. Постепенно он лишается  рассудка.

Героиня 46-й главы — Наташа Карасик, девушка, которая  чудом выжила во время массового расстрела. Выбравшись  из полузасыпанного рва, она направилась к городу, где раньше жила. Как  и Наум, Наташа сходит с ума. На городской площади, отжав пропитанную  кровью рубашку, она присоединяется к народному гулянью.

Евреи из Венгрии в Аушвице. Июнь 1944 года
© Galerie Bilderwelt / Getty Images 


Гроссман не ограничивается описанием лишь антисемитизма нацистов — те же пороки он обнаруживает в советском обществе.

Подобно матери Гроссмана, Анна Семеновна, мать главного героя «Жизни  и судьбы» Виктора Штрума оказалась в зоне оккупации, и перед смертью  ей удается отправить сыну письмо. В нем, кроме прочего, Анна Семеновна  с горечью отмечает, что бывшие добрые соседи отворачиваются от нее.  Более того, жена дворника не скрывала своей радости от того, что «жидам  конец». Некий пожилой педагог, который всегда хорошо относился к Штруму  и его матери, теперь перестал с ней здороваться и говорил в немецкой  комендатуре, что в воздухе наконец перестало пахнуть чесноком. 

Однако Гроссман идет дальше. Он демонстрирует, что советский бытовой  антисемитизм — это метастазы антисемитизма государственного:  «В тоталитарных странах, где общество отсутствует, антисемитизм может  быть лишь государственным». Такой тип антисемитизма — это всегда  «свидетельство того, что государство пытается опереться на дураков,  реакционеров, неудачников, на тьму суеверных и злобу голодных».

Подобные суждения, безусловно, грубо нарушали стройность советской  идеологической системы. С официальной точки зрения СССР был  интернациональным государством. Представители всех этносов были в нем  равны. Все они — члены большой семьи советских народов. Гроссман  показывает, что на деле это не так. Антисемитизм в его романе стал еще  одной параллелью между СССР и гитлеровской Германией.

3. Критика советской идеологии 

До начала контрнаступления Красной армии семья Виктора Штрума  находится в эвакуации в Казани. Жить во время войны страшнее,  но кажется, что свободнее: по крайней мере, герои, ученые  и интеллектуалы, в застольном разговоре позволяют себе гораздо больше,  чем они отважились бы обсуждать в Москве.

Во время одной такой встречи историк Мадьяров говорит, что выше  большинства русских писателей ценит Антона Павловича Чехова, поскольку  тот настаивал, что человек — самостоятельная и высшая ценность, она  не может быть ограничена профессиональным статусом или национальной  принадлежностью. И добавляет: «Ведь наша человечность всегда по-сектантски  непримирима и жестока. От Аввакума до Ленина наша человечность  и свобода партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву  абстрактной человечности». 

Эту мысль Гроссман развивает в 16-й главе второй части  романа. Оказавшись вновь в изоляторе после разговора с Лиссом,  Мостовской читает записки одного из своих солагерников — Иконникова.

Рассуждение Иконникова основывается на антитезе двух понятий: «добро»  и «доброта». Добро — точнее, идея добра — насильственно по своей  природе. Любая идея добра всегда претендует на всеобщность. При этом  подобных идей много. А значит, неизбежна борьба между ними. И борьба эта  будет отнюдь не абстрактной. Ее жертвой станут люди.

Так, согласно Иконникову, царь Ирод «проливал кровь не ради зла,  а ради своего Иродова добра». И пусть результатом этого кровопролития  стало появление христианства — и оно было выражено как идея добра.  И поэтому вновь была жестокость, направленная против добра нехристиан:  крестовые походы, охота на ведьм, инквизиция…

Затем Иконников переходит к примерам более близким:

«Я увидел непоколебимую силу идеи общественного добра, рожденной  в моей стране. Я увидел эту силу в период всеобщей коллективизации,  я увидел ее в 1937 году. Я увидел, как во имя идеала, столь же  прекрасного и человечного, как идеал христианства, уничтожались люди.  Я увидел деревни, умирающие голодной смертью, я увидел крестьянских  детей, умирающих в сибирском снегу, я видел эшелоны, везущие в Сибирь  сотни и тысячи мужчин и женщин из Москвы, Ленинграда, из всех городов  России, объявленных врагами великой и светлой идеи общественного добра.  Эта идея была прекрасна и велика, и она беспощадно убила одних,  исковеркала жизнь другим, она отрывала жен от мужей, детей от отцов».
 

Доброта же, согласно Иконникову, имеет совершенно иную природу. Она  нелогична, нерациональна. Она, в отличие от добра, очень часто  оказывается обращена против того, кто ее осуществляет:

«И вот, кроме грозного большого добра, существует житейская  человеческая доброта. Это доброта старухи, вынесшей кусок хлеба  пленному, доброта солдата, напоившего из фляги раненого врага, это  доброта молодости, пожалевшей старость, доброта крестьянина, прячущего  на сеновале старика-еврея».
 

Идеологическая опасность этого фрагмента в том, что здесь  подвергается критике идея построения социализма, поскольку социализм —  это политическая программа, которая претендует на достижение всеобщего  блага. Но всеобщее благо, по Гроссману, недостижимо без принесения  жертвы. Поэтому в идее блага заложена идея насилия над тем, кому это  благо обещано. Подобные утверждения, безусловно, противоречили советским  пропагандистским установкам, согласно которым Советское государство  было наиболее гуманным в мире. 

Василий Гроссман. 1950-е годы
© Fine Art Images / Diomedia 

4. Пропаганда свободы личности и общества как высшей ценности 

Тема свободы — и частной, и общественной — прослеживается  во множестве эпизодов романа. Один из наиболее ярких — сцена в калмыцкой  степи, когда подполковник Даренский наблюдает за едущим верхом  по степи стариком — и у Даренского «в висках не кровь стучала, а одно  лишь слово: „Воля… воля… воля…“»

При этом показательно, что наиболее полно мысль об абсолютной  ценности свободы звучит в лагерном лазарете. Один из героев романа —  бывший красный комиссар по фамилии Абарчук. Преданный партии  до фанатизма, он бросил жену, которая отказалась назвать их сына  Октябрем и предпочла для него менее революционное имя. В 1930-х годах Абарчук оказался жертвой политических чисток и попал в лагерь.

В лазарете Абарчук встречает своего старшего друга и учителя Магара.  Они разговаривают, сидя рядом с трупом раскулаченного крестьянина. Магар  вдруг произносит слова, которые поражают и ранят Абарчука, оставшегося,  несмотря на свой арест, убежденным коммунистом:

«Мы ошиблись. Наша ошибка вот к чему привела — видишь… мы с тобой  должны просить прощения у него. Дай-ка мне закурить. Да какое уж там  каяться. Сего не искупить никаким покаянием. Это я хотел сказать тебе.  Раз. Теперь — два. Мы не понимали свободы. Мы раздавили ее. И Маркс  не оценил ее: она основа, смысл, базис под базисом. Без свободы нет  пролетарской революции. Вот два, и слушай — три. Мы проходим через  лагерь, тайгу, но вера наша сильней всего. Не сила это — слабость,  самосохранение».
 

Уходя, Абарчук обещает, что вернется и «вправит мозги» своему  учителю. Однако этому не суждено было случиться. Ночью Магар повесился.

Суждения Гроссмана о нехватке и необходимости свободы были неуместны  во время написания романа. Формально в Советском Союзе свободны были  все, кто не нарушал закона. Те, кто нарушил, были заслуженно приговорены  к лишению свободы или высшей мере наказания. Того факта, что  в действительности советское общество было лишено свободной прессы,  реальных политических выборов, было ограничено в возможности выезжать  за пределы своего государства и даже свободно выражать свои мысли,  официальная советская литература не признавала.

5. Обличение советской бюрократии 

В 14-й главе второй части два подполковника — Даренский и Бова —  беседуют ночью в «дощатой хибарке» посреди калмыцкой степи. Даренский  ругает немцев за то, что из-за них Красная армия угодила «в такую  дыру». Бова в ответ печально качает головой и отвечает, что виноваты  в этом не только немцы — «бюрократизм и бюрократы вот помогли нам  докатиться сюда».

Даренский, чувствуя рядом родственную душу, соглашается:

«Бюрократизм страшен, когда красноармеец, пулеметчик, защищая высоту  один против семидесяти немцев, задержал наступление, погиб, армия  склонила, обнажила голову перед ним, а его чахоточную жену вышибают  из квартиры и предрайсовета кричит на нее: вон, нахалка! Бюрократизм —  это, знаете, когда человеку велят заполнить двадцать четыре анкеты  и он в конце концов сам признается на собрании: „Товарищи, я не наш  человек“. Вот когда человек скажет: да, да, государство  рабоче-крестьянское, а мои папа и мама дворяне, нетрудовой элемент, *****, гоните меня в шею, тогда — порядок».
 

Бова парирует: настороженное отношение к бывшим дворянам — это норма  в рабоче-крестьянском государстве. «Главный корешок бюрократизма» —  в том, что «рабочий страдает в своем государстве».

Одно из самых драматичных подтверждений его словам в романе —  история, рассказанная водителем грузовика, перевозившего вещи Штрума:

«У нас недавно вернулся рабочий на завод после двух ранений, конечно,  дом разбомбили, поселился с семьей в нежилом подвале, жена, конечно,  забеременела, двое детей туберкулезные. Залило их в подвале водой, выше  колен. Они постелили доски на табуреты и по доскам ходили от кровати  к столу, от стола к плите. Вот он стал добиваться — и в партком,  и в райком, и Сталину писал. Все обещали, обещали. Он ночью подхватил  жену, детей, барахло и занял площадь на пятом этаже, резерв райсовета.  Комната восемь метров сорок три сотых. Тут целое дело поднялось!  Прокурор его вызвал — в двадцать четыре часа освободи площадь или  пойдешь в лагерь на пять лет, детей в детдом заберем. Он тогда что  сделал? Имел за войну ордена, так он их себе в грудь вколотил, в живое  мясо, и тут же, в цеху, повесился, в обеденный перерыв. Ребята  заметили, сразу чик веревку. Скорая помощь его в больницу свезла. Ему  сразу после этого ордер дали, он пока в больнице еще, но повезло  человеку — площадь маленькая, а все удобства есть. Толково получилось».
 

По Гроссману, проблема бюрократизма в изначальном, исконном  неравноправии людей у власти и людей, власти не имеющих. Единственный  способ обеспечить себя, хотя бы и на время, — это стать нужным  государству. Один из героев романа, инженер Артелев, так говорит  об этом:

«…Я месяц был прикомандирован к одному оборонному объекту особой  важности. Сталин сам следил за пуском цехов, звонил по телефону  директору. Оборудование! Сырье, детали, запасные части — все  по щучьему велению! А условия! Ванна, сливки по утрам на дом привозили.  В жизни я так не жил. Рабочее снабжение исключительное! А главное,  никакого бюрократизма. Все без писанины совершалось».
 

Как только интересы расходятся, человек вновь оказывается лицом  к лицу с государством-бюрократом. «Помните, Сталин говорил в позапрошлом  году: братья и сестры… А тут, когда немцев разбили, — директору  коттедж, без доклада не входить, а братья и сестры в землянки», —  говорит Андреев, сторож на СталГРЭСе.

Обличать социальное неравенство и бюрократизм в столь резкой форме  советским писателям возбранялось. Официально в СССР было создано  общество равных, объединенных общей целью людей, никто из которых  не имел привилегий перед законом. Интересы всего народа выражала  Коммунистическая партия — единственная направляющая и руководящая сила  всего государства.

6. Критика генералитета 

С началом Великой Отечественной войны многие писатели вошли  в редакции советских газет и стали фронтовыми корреспондентами. Гроссман  не был исключением. Вместе с солдатами и их командирами он дошел  до Берлина. Поэтому он видел настоящую войну. Но в его романе она  превратилась в неудобную правду. 

Василий Гроссман (второй слева) с фронтовыми товарищами. 1943 год © Давид Минскер / РИА «Новости» 

Настоящими героями «Жизни и судьбы» стали простые бойцы и командиры —  как правило, не выше полковника. Наоборот, высшее офицерство часто  представлено с нескрываемой антипатией, причем как вымышленные герои,  так и реальные люди. Особенно подробно Гроссман пишет о жестокости  и распущенности маршала Василия Ивановича Чуйкова — командующего 62-й армией, отличившейся при обороне Сталинграда.

«Нужно ли продолжать рассказ о сталинградских генералах после того,  как завершилась оборона? Нужно ли рассказывать о жалких страстях,  охвативших некоторых руководителей сталинградской обороны? О том, как  беспрерывно пили и беспрерывно ругались по поводу неразделенной славы.  О том, как пьяный Чуйков бросился на Родимцева и хотел задушить его  потому лишь, что на митинге в честь сталинградской победы Никита Хрущев  обнял и расцеловал Родимцева и не поглядел на рядом стоявшего Чуйкова.
     Нужно ли рассказывать о том, что первая поездка со святой малой  земли Сталинграда на большую землю была совершена Чуйковым и его штабом  на празднование двадцатилетия ВЧК-ОГПУ. О том, как утром  после этого празднества Чуйков и его соратники едва все не утонули  мертвецки пьяными в волжских полыньях и были вытащены бойцами из воды.  Нужно ли рассказывать о матерщине, упреках, подозрениях, зависти».
 

Представители генералитета считались не просто элитой, они были  частью высшего слоя советской номенклатуры. Кроме того, и в литературной  среде было много людей, связанных с армией, а книги на военную тему,  как правило, подвергались военной цензуре. Наконец, сам Чуйков в конце  1960 года был главнокомандующим Сухопутными войсками СССР  и заместителем министра обороны. Дискредитация столь влиятельных  советских политиков, безусловно, делала этот роман «непроходимым».

Василий Гроссман в Германии. 1945 год
© Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images 

7. Порочное изображение коммунистов и отсутствие должного пиетета к партии

В «Жизни и судьбе» есть несколько убежденных партийцев, которым  отведено важное место в идейной структуре романа. Однако все они в итоге  или терпят идеологическое поражение (в лучшем случае), или оказываются  наказаны собственной властью — в тюрьме или в лагере.

Учитель Абарчука, Магар, перед тем как повеситься, признает, что  большевики совершили ошибку, оправдав уничтожение своих сограждан. Сам  Абарчук будет убит блатными в лагере.

Мостовской не соглашается с эсэсовцем Лиссом, сравнившим СССР с нацистской Германией, но и опровергнуть его слова не может.

Еще один пример — судьба убежденного коммуниста комиссара Крымова.  Во время Сталинградской битвы его отправляют на опасный участок обороны  в отряд капитана Грекова, чтобы восстановить военную и политическую  дисциплину. Однако солдатам не до нее, они находятся перед лицом  смерти. Когда Крымов рассерженно бросает: «Я пришел,  чтобы преодолеть вашу недопустимую партизанщину», Греков иронично  отвечает: «Преодолевайте. А вот кто будет немцев преодолевать?»

Спустя несколько часов они обсуждают уже не дисциплину, а фактически смысл жизни:

«— Давайте, Греков, поговорим всерьез и начистоту. Чего вы хотите?
     Греков быстро, снизу вверх, — он сидел, а Крымов стоял, — посмотрел на него и весело сказал:
     — Свободы хочу, за нее и воюю.
     — Мы все ее хотим.
     — Бросьте! — махнул рукой Греков. — На кой она вам? Вам бы только с немцами справиться».
 

Доспорить Крымову с Грековым не суждено. Ночью Крымов был ранен, и его эвакуировали из дома «шесть дробь один». 

В конце романа Крымов оказывается в тюрьме на Лубянке. Его обвиняют  в троцкизме, мучают на допросах, лишают сна. Советская власть, которой  он служил так верно на протяжении своей жизни, назвала его предателем.  Выживет ли он, неизвестно. 

Греков и все его отделение, конечно, погибают.

Авторитет партии был непререкаем. Советская литература признавала,  что частные ошибки могут быть допущены и самым верным членом партии,  но он обязательно преодолеет их. У Гроссмана — не так. Сомнения  искренних партийцев кончатся для них плохо, а судьбы многих лицемеров,  наоборот, сложатся удачно.

8. Упоминания о последствиях политических репрессий и коллективизации

Гроссман в романе не осуждает политические репрессии как таковые,  они — ожидаемая и закономерная составляющая сталинской системы. Однако  никакие закономерности не оправдывают то, что осужденные  по политическим делам — пусть даже виновные люди — в ГУЛАГе оказывались  лишены права на человеческое достоинство. Их статус не просто был ниже  статуса уголовников: настоящие преступники — убийцы, воры  и насильники — имели над политзэками почти полную власть.

Внутренний вид жилого барака Панышевского исправительно-трудового лагеря. 1940-е годы
© РИА «Новости» 


В 40-й главе первой части книги описана жизнь лагерного барака. Все ведут себя по-разному.  Одни политические развлекают уголовников, чтобы заручиться  их поддержкой или просто задобрить. Рядом вор Колька Угаров требует от  политзэка, Абрама Рубина, работающего лагерным фельдшером, выписать  ему освобождение от работы. Рубин отказывается, умоляя Угарова, чтобы  тот понял его, вошел в его положение. И в ответ слышит: «Я понял.  Теперь ты поймешь».

До следующего утра Рубин не дожил: «Убийца приставил к его уху  во время сна большой гвоздь и затем сильным ударом вогнал гвоздь  в мозг». 

Один из товарищей Рубина мучается угрызениями совести. Ведь «сотни  сильных людей, объединившись, могли за две минуты справиться с убийцей,  спасти товарища». Вместо этого все ждали, когда умирающий затихнет.  Все боялись и покорствовали. Но ведь и «покорность не от пустяков,  рождена опытом, знанием лагерных законов». Если бы они предотвратили  убийство, потом бы все равно погибли от воровского ножа: «Сила барака —  минутная сила, а нож всегда нож». По Гроссману, самое страшное  здесь даже не само убийство, а то бытовое спокойствие, расчет,  с которым об этом думают наблюдающие его люди.

Выселение кулацкой семьи. 1930 год
© РИА «Новости» 


Еще одна трагедия советского общества, которую описывает Гроссман  в воспоминаниях своих героев, — коллективизация. Одна из самых  драматичных — история семьи майора Ершова. В 1930 году, когда он служил  в армии, его отец, честный труженик, был раскулачен и выслан вместе  с его матерью и сестрами на Северный Урал. Ершов разыскал их поселок  и там же узнал, что из всей семьи выжил только отец.

Отец рассказал ему:

«...о пятидесятидневной зимней дороге в теплушке с дырявой крышей,  об умерших, ехавших в эшелоне долгие сутки вместе с живыми. Рассказывал,  как спецпереселенцы шли пешком и женщины несли детей на руках. Прошла  эту пешую дорогу больная мать Ершова, тащилась в жару, с потемневшим  разумом. Он рассказал, как привели их в зимний лес, где ни землянки,  ни шалаша, и как начали они там новую жизнь, разводя костры, устраивая  постели из еловых веток, растапливая в котелках снег, как хоронили  умерших…»
 

В романе достаточно много отсылок к трагическим событиям 1920–30-х годов. Даже после ХХ съезда КПСС  , на котором Никита Хрущев публично осудил политику Сталина, поднимать эти темы не позволялось.

Культурно-политическая ситуация изменилась осенью 1961 года, после  XXII съезда КПСС, когда начался новый виток так называемой  десталинизации. Начали демонтировать памятники Сталину, переименовывать  города, названные в его честь, тело Сталина вынесли из мавзолея  и т. п. Именно в этот момент Александр Солженицын представил в журнал  «Новый мир» рассказ «Щ-854. Один день одного зэка».  В ноябре 1962 года он, переведенный в ранг повести, был опубликован под  заглавием «Один день Ивана Денисовича» и стал абсолютной сенсацией.

Обложка первого отдельного издания рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». 1963 год
© Издательство «Советский писатель»  


Здесь уместно задаться вопросом, была бы судьба гроссмановского  романа счастливее, если бы рукопись была представлена редакторам после  XXII съезда. Точного ответа дать, конечно, нельзя, но скорее всего нет.  По обличительной силе роман Гроссмана существенно превышает «Один день  Ивана Денисовича». Мир, изображенный Солженицыным, страшен  и несправедлив. Но там нет издевательств следователя над комиссаром,  отдавшим жизнь партии, нет критики увенчанных боевой славой генералов.  И тем более нет сравнений СССР с Третьим рейхом. И если «Один день Ивана  Денисовича» мог быть прочитан и воспринят с оптимизмом, то «Жизнь  и судьба» — нет.

Окончание


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded