dem_2011

Categories:

«Господи, расскажи мне про бегемота» (2)

Погремушки

— У вас не было после освобождения такой реакции «назад»? Когда становится задним числом жутко от того, что происходило?

— Ну, на это сны есть. Лет десять мне потом зона снилась. А так я до  сих пор не могу пройти мимо хорошего одеяла. Я после освобождения их  покупала и покупала. Однажды они все пригодились – когда к нам в наш  лондонский домик приехали в гости 27 человек — детей и учителей из  харьковской гимназии.

— У вас есть фраза про «лютую бессонницу зарубежья». Почему  лютая бессонница, если все уже было позади, вы попали в нормальную  жизнь?

— Понимаете, меня из политических освободили первую. Оказывается, Рональд Рейган[5]  был моим читателем. Я-то, конечно, понятия не имела, что мои стихи,  которых я в зоне три сборника написала и смогла нелегально передать на  волю, перевели на английский и издали. Одесситы, которые жили в США,  услышали, что я сижу, подняли шум. Рейгану передал мою книжку Фима  Котляр, с которым мы вместе учились в Одессе. Уж как он это организовал,  это другая история. А Рейган — он такой традиционный мужик был, он не  любил, когда баб и детей обижают, а на фотографии в книжке мне было лет  двадцать — ну, то ли баба, то ли дите. Перевод хороший был, он прочитал и  проникся: «За что ее посадили-то? За стихи?..»И так получилось, что при встрече с Горбачевым Рейган ему сказал,  мол, есть такая Ирина Ратушинская, сидит в лагере… В общем, после этого  меня освободили. А все остальные-то еще сидели. Анатолий Марченко[6],  например, умер в карцере через три недели после моего освобождения. И  вот скажите, каково мне было спать, когда я знаю, что есть люди, которые  не готовы отказаться от своих убеждений и из-за этого мучаются? Поэтому  моей присягой было — не успокаиваться, пока последний политзэк  Советского Союза не будет освобожден. Что я могла сделать? Поскольку так  получилось, что со мной в то время носились — знаменитость, книжки  издает, то да се, — ко мне было общественное внимание, и я его  использовала, как могла. Например, ставила условие, что даю интервью,  только если в текст будет вставлено хотя бы два имени политзэков. И  просила, чтобы все читатели этого интервью прислали на имя этого  заключенного, например, рождественскую открытку. Эти открытки не читали,  их считали. Заключенный ни одной этой открытки, конечно, не получал, но  если их придет десять тысяч, человека, скорее всего, не убьют и не  дадут умереть в карцере, а возможно, даже выпустят, чтобы не было  скандала.Так вот эта бессонница у меня пять лет примерно была и пропала  мгновенно, когда был освобожден последний советский политзэк. Это было,  по-моему, в конце 1991 года. Я как раз была на сносях, скоро было  рожать… И с этого момента я стала активно сворачивать свою мирскую  славу, которая мне порядком надоела.

— Надоела? Многие к ней рвутся всю жизнь…

— У каждого свои погремушки. Я этого не просила и не искала.

— А с тех пор вы ни политикой, ни правозащитной деятельностью не занимаетесь?

— А я и не занималась политикой никогда. Я сроду не была членом  никакой политической организации. Я просто писала стихи. И сейчас  продолжаю это делать. А что касается петиций в защиту конкретных людей –  то и сейчас некоторые подписываю. Только сейчас это не считается  преступлением, и моя подпись обычно – одна из тысяч.

— «Серый — цвет надежды» перевели на несколько языков, издали в 18 странах — но не в России…

— Да, «Серый…» ни разу не был издан в России. Не могу знать, почему.  Но в интернете эта книга свободно есть, так что свой долг перед  читателями я выполнила.А что касается того, чтобы без сожаления расстаться с публичной  жизнью, достаточно пережить один прекрасный день в Париже, когда у тебя  день рождения и хочется чашечку кофе, а вместо этого — презентация книги  и одиннадцать интервью в один день, причем три из них — телевизионные.  Ты только успеваешь нос напудрить… А надо еще как минимум иметь  достаточно терпения, потому что корреспондент может задать любой вопрос.  И вот когда на десятом интервью умная дама спрашивает: «А как же вы  выдерживали без секса? У вас, наверное, была там в политзоне лесбийская  любовь?» — я произношу мысленно свои любимые слова: «Диагностика.  Разозлилась. Стоп», — и мне уже не хочется вцепляться ей в глотку, и я  уже спокойно говорю: «Нет, знаете, у нас это не принято». Главное, мне  надо проверить, правильно ли она записала имена заключенных, которые еще  сидят.В общем, публичная жизнь — это каторжная работа!

— А когда вы вернулись в Россию, вас здесь уже не публиковали?

— Да, когда я возвращалась, я знала, что меня не будут издавать.  Потому что тут я уже не угодила либералам. Мне с ними не по пути было,  это я еще на Западе поняла. Я не разделяю коммунистических идей, но  говорить, что русские — не тот народ, извините, я тоже не буду никогда.

— А вам предлагали так говорить? 

— Да. Не сразу, конечно. Лобовое предложение было году в 1989 в  Америке, я туда ездила на презентацию своей книги. «Рэндом Хаус», самый в  то время большой издательский дом в США, издавал мою книжку. И директор  «Рэндом Хаус» господин Бернштайн говорит: «Ирина, ваша книжка может  стать бестселлером, и это от нас зависит, и я надеюсь, что вы тоже  пойдете нам навстречу. Мы хотим поручить вам открыть «Хелсинкивотчинг  групп» в Англии. Будете у нас профессиональной правозащитницей, это  большие деньги».А «Хелсинкивотчинг групп» — это те правозащитники, которые потом  будут игнорировать бомбежку сербов и очень страдать, если посадили  какого-то своего человека. Это группа, которая действует по двойным  стандартам. В общем, то, чего они от меня хотели, мне не понравилось, и я  отказалась. В результате мою книжку оставили на складах и несколько  месяцев не пускали в магазины. Ну, мы с Игорем посмеялись по этому  поводу… 

Интернет – наш родной самиздат

— А сейчас не хочется вернуться в публичную жизнь? Как писателю, например?

— Знаете, я не проявляю собственной инициативы, но и не отказываю  никому. Позвали в Ташкент или Минск почитать стихи — я поехала. Нашлось  издательство, которое захотело издать восемь сборников моих стихов, —  ну, взяли и издали.

А если бы не нашлось?..

— Так интернет же есть. Интернет — это наш родной самиздат. А вообще  еще Пушкин говорил, что поэт не должен таскать свою шпагу по  издательствам. Суета это.

Ну, Пушкину хорошо было так говорить…

— А мне тоже неплохо. Я еще и физик, между прочим, у меня профессия есть. Репетитор я вот такой! Мои все поступали.

— Я так понимаю, умение писать вас спасло, когда вы вернулись в Россию?

— Ну да. Мы когда вернулись в 1998 году, как раз грохнул дефолт. Все  фирмы, которые приглашали Игоря на работу — а он инженер-конструктор, —  разорились. Первую работу нашла я — писать сценарии для сериалов.

— А вам не было обидно, что вы на Западе издавались в 18 странах, а на родине ерундой вынуждены заниматься?..

— А позвольте мне быть нескромной. Это не шедевры, но это неплохие  работы. Я не халтурила, каждая серия — это мини-пьеса. Да, я ложилась  костьми, но в результате ни за одну из серий, которые я написала, мне не  стыдно.Вообще я бы и полы мыла, если бы мне платили достаточно для того,  чтобы поднять сыновей на ноги. Не впервой нам коней на скаку  останавливать. Главное — добросовестно остановить коня, аккуратненько  войти в горящую избу, все вынести и благополучно выйти.Правда, я устала. И когда Игорь стал неплохо зарабатывать, чтобы нас,  четверых, кормить, я перестала писать сценарии. У меня был период,  когда многолетнее перенапряжение сказалось, и мне довольно долго ничего  не хотелось, только спать. Идеи не шли, рифмы не шли. Ну, я просто  пересидела этот период, расписывая камешки… Сейчас парни на ногах, и я  наконец снова принадлежу себе и мужу.А вообще принцип «ни дня без строчки» — это не для меня. Я давно  поняла, что если пытаться писать значимые вещи каждый день, то значимых  вещей все равно будет столько, сколько ты способен родить, просто они  будут тонуть в потоке посредственности. А стих, который должен лечь на  бумагу, ляжет на нее. Никуда он не денется.

Бог в «одиночках»

Можно  еще к лагерю вернуться? Вот вы вспоминали в книге, как читали с  Татьяной Великановой Экклезиаста. Вам в политзоне Библию разрешали  иметь?

 Да, у нас там была Библия, мы за нее держались. С  этой Библией вообще была удивительная история. Вокруг нее был  грандиознейший скандал еще до моего приезда в зону. Вообще официально  Библия не запрещена была советским гражданам, если она была издана  Московской патриархией. Изымали на обысках Библии зарубежных  издательств. Конечно, изымали и патриархийные Библии нещадно, однако во  времена среднего Брежнева совершенно официально заключенный имел право  держать при себе пять любых книг. И вот какая-то из заключенных монашек  имела патриархийную Библию. Потом она, уходя, оставила ее, и так эту  Библию передавали друг другу. К тому моменту, когда на Библию решили  наложить лапу, ее хранительницей была Таня Осипова, тогда неверующая.  Таню отправили в ПКТ, и она взяла эту Библию с собой. А к ней пришли – и  отобрали. «Не положено». И тогда неверующая Таня Осипова объявила сухую  голодовку. Это когда человек не только не ест, но и не пьет. Я такого  ни разу не пробовала, а Таня вот объявила. А после четырех суток такой  голодовки начинаются необратимые изменения. Таня и заработала тогда себе  проблемы с почками. И тогда в этом ПКТ, где Таня так мучительно  голодала, произошел бунт. Взбунтовались обычные зэчки, бытовички… Там же  огромный коридор и камеры, камеры, камеры. И все слышно и известно, что  где происходит. И вот все эти дамы объявили забастовку, пока Тане не  вернут Библию. И так Таня Осипова, которая считала себя неверующей, уже  лежащая с привязанными капельницами, отвоевала для нас Библию. Она  умирала уже, когда пришел начальник лагеря, тихо положил Библию на  тумбочку рядом с ней и ушел. После этого она начала пить, а потом и есть  — и, слава Богу, выжила. Потом, через несколько лет, уже на свободе,  она стала православной. Больше эту Библию у нас никто не отнимал. Не  смели.

— А правда ли, что, когда вы сидели, в вашу поддержку в Лондоне голодал англиканский священник?

— Да, Дик Роджерс. Там была такая ситуация — я была вынуждена  объявить голодовку, потому что Наташу Лазареву больную сунули в карцер. И  про ту голодовку стало известно на свободе. Довольно быстро через общих  знакомых это дошло до Лондона, и Дик Роджерс, англиканский священник,  попросил, чтобы ему построили железную клетку прямо в англиканском  соборе, и публично голодал в ней 15 суток. К тому же он заявил, что если  мне дадут следующие 15 суток, то и он продолжит. Газеты всего мира  взорвались. Благодаря этому Наташу, которая уже доходила, из карцера без  сознания перевели в больницу. Так что Дик спас и ее, и меня. Честно  проголодал 15 суток за други своя. Мы потом с ним виделись. Он даже  надеялся, что я в англиканство перейду. Но тут мы друг друга не вполне  поняли…

— А вот когда вы бессрочные голодовки объявляли… Есть же  такая вещь, как страх смерти. Он что, в таких ситуациях вообще не  работает?

— Знаете, мне повезло. Психологический страх смерти у меня всегда был  легко управляемый — такая конституция психики. Поскольку я была близка к  смерти несколько раз, могу сказать, что когда уже еле-еле стучит  сердце, психологического страха нет. Понимаешь, что лучше бы сегодня  уйти, чем завтра, потому что тебе уже очень мучительно. Уже умом, душой,  духом чувствуешь: «Ну, все». И вот тогда – у меня несколько раз такое  было – вдруг подымается страх биологический. Начинает бунтовать тело,  тело не хочет умирать. Это очень резкая волна страха, на грани паники. И  ее надо очень твердо и сразу душить. Это возможно. В общем, мы все  будем помирать, и мы должны знать об этом — будет этот взрыв  биологической паники тела. И нужно постараться взять себя в руки,  успокоиться. Молитвой лучше всего. Я читала «Богородице Дево, радуйся».

— Я так понимаю, что в вашейполитзоне именно за веру никто не сидел, но люди были верующие и в вере крепкие…

— Да, например, с пани Ядвигой была потрясающая история. Она  католичка, и ей в письмах присылали облатки (католики облатками  причащаются). Такую облатку она хранила, чтобы на Пасху причаститься. А  тут как раз был какой-то идеологический обыск. Меня не было в это время в  зоне, я, по своему обыкновению, была в карцере, мне потом дамы наши  рассказывали. Так вот, ворвались эти красавцы, и наши почувствовали, что  будет какая-то серьезная беда, потому что они перед особо свирепыми  обысками всегда напивались — иначе не могли этого делать. И вот они эту  облатку пани Ядвиги нашли, кинули на пол и топтали сапогами. Такой был  антирелигиозный погром. В общем, возвращаюсь я из карцера, а мне  говорят: «А пани Ядвига теперь молчит. И собирается молчать год».  Оказывается, после этого случая она сказала, что берет на себя покаяние,  поскольку слаба и стара и не смогла воспрепятствовать надругательству  над святыней. И наша пани Ядвига, весьма любившая поболтать и всех  поучить жизни, выдержала год молчания! Уж про кого-кого, а про нее и  представить такого невозможно было. Но выдержала! Вот какие были  характеры.

— А был ли для вас в лагере какой-то ценный опыт, который был только там и больше не повторялся?

Знаете, таких снов, как там, особенно во время  голодовки, мне больше никогда не снилось. Какую музыку я слышала!.. А  если серьезно, наверное, вот что очень важно. Многие знают, что есть  такие периоды, которые богословы называют богооставленностью. Вот когда  молишься, а обратной связи не чувствуешь, как в песок. Знаете, в зоне  такого не бывает. Там Божья рука все время на плече. Там ты и в одиночке  в одиночестве не будешь. Уж я по тем одиночкам насиделась! Я знаю, что  говорю. Это даровано! Бог там все время рядом.Я вообще Библию в первый раз прочитала в 23 года — мне дали ее на  неделю. И меня тогда совершенно потрясло, как в истории про Иова тот  требовал у Бога отчет, по каким причинам все это с ним произошло. И вот с  ним, который на грани смерти, которому говорят: «Да похули уже Бога и  умри, наконец!» — Бог начинает говорить. И что Бог ему говорит? Он  рассказывает Иову про бегемота. Там целая ода бегемоту из уст Бога. Бог  рядом с умирающим, полуживым, истерзанным Иовом рассказывает ему про  бегемота!.. И вот я с тех пор, когда мне очень-очень плохо — а у меня  бывали такие ситуации, когда вообще не знаешь, что дальше, и будет ли  какое-то дальше, когда уже и молиться нет сил, — я говорю: «Господи,  побудь со мной рядом. Просто побудь рядом. И расскажи мне про бегемота…»


[5] Рональд Рейган – президент США в 1981-1989 годах.

[6] Марченко  Анатолий Тихонович (1938-1986) — писатель, диссидент, советский  политзаключенный. В 1967 году написал книгу о советских политических  лагерях и тюрьмах 1960-х «Мои показания». Был многократно осужден за  правозащитную деятельность, отбывал наказание в тюрьмах и лагерях. В  сентябре 1981 года осужден в шестой раз. 4 августа 1986 года Анатолий  Марченко объявил голодовку с требованием освободить всех  политзаключенных в СССР. Держал голодовку 117 дней. Скончался 8 декабря  1986 года. Смерть Марченко имела широкий резонанс в диссидентской среде  СССР и в зарубежной прессе. По одной из распространенных версий, его  смерть и реакция на нее подтолкнули Михаила Горбачева начать процесс  освобождения заключенных, осужденных по политическим статьям. В 1988  году Европейский парламент посмертно наградил Анатолия Марченко премией  им. А. Сахарова.

Интервью Марины Нефедовой с Ириной Ратушинской для книги «Миряне – кто они» (М.: «Никея», 2016)

 Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded