dem_2011

Categories:

Микалоюс Константинас Чюрлёнис

<...> Не  внесший в технику живописи ничего нового, ещё совершенно  неустановившийся в своём творчестве, подчас слишком небрежный в  разработке своих композиций, он тем не менее поставил перед живописью  совершенно новую задачу, разрешить которую вполне ей удастся быть может  спустя долгие годы.

Он  показал нам в своих произведениях возможность музыкального восприятия  окружающего, как ритмически красочных образов, гармонизированных в  последовательной смене темпов, неизменно разрешаемых в родственную  тональность, обусловливаемую основным настроением.

Чтобы  принять ценность его творчества, нам нужно принять эту точку зрения на  окружающий мир как на музыкальное произведение, где всё движется единым  общим импульсом жизни и где из самого этого движения создаются формы  бытия, подчинённые единому, основному закону гармонии творческого  Принципа.

Чтобы  понять его произведения, нам необходимо понять его жизнь с видимой  стороны, такую разбросанную, полную надежд и как кажется исключающих  друг друга стремлений и вместе с тем так крепко спаянную воедино  внутренним ритмом.

Только  тогда для нас станет понятным, что это был один из тех немногих  счастливцев, у которых нет в жизни пустых мгновений, но всё полно, всё  нужно, всё творчески верно. И даже конец этой так внезапно прерванной  работы поймётся логически верно разрешённым в диссонансе последнего  мучительного аккорда...

Микалоюс Константинас Чюрлёнис  родился в 1875 году в Оранах, местечке Виленской губернии, где его отец  в то время занимал место органиста. Три года спустя вся семья переехала  в Друскеники, куда был переведён его отец, занявший там ту же  должность, и здесь протекли детские годы художника.

Сложной  и до краёв полной исканием и творчеством является перед нами его жизнь и  напрасно старались бы мы установить влияние той или другой  художественной школы, связать его имя с тем или иным именем, отмеченным в  истории музыки, живописи или литературы. Редкое и подчас поистине  жуткое одиночество Чюрлёниса лишь этой обособленностью ставит его в ряды  тех немногих, чьи произведения опережали современность на многие  десятилетия.

Уже  рано в будущем художнике сказалось влечение к музыке, и пяти лет мы  видим его карабкающегося на стул, чтоб дотянуться до клавиатуры рояля.  Поощряемый отцом, девяти лет в 1884 году он поступил в музыкальную школу  князя Михаила Огинского, где и оставался вплоть до 1888 года. К этому  времени он уже начал пробовать свои силы в композиции и исполнил  некоторые из них у князя Михаила, который, заинтересовавшись  пятнадцатилетним композитором, предложил ему средства для продолжения  музыкального образования.

Покинув Друскеники, Чюрлёнис  переезжает в Варшаву, где и поступает в Консерваторию сначала по классу  органа, а затем композиции. Здесь жизнь вполне захватывает его, вызывая  в нем жажду пополнить чтением слишком узкую программу высшего  музыкального училища. Но и в этом он остаётся вполне самостоятельным,  ища во всём лишь подтверждение своих собственных стремлений. Магическая  стройность небесной механики, раскрывающей всю действительную  бесконечность вселенной, железная логика естественного подбора, теория  Лапласа с её вихрями огня, как бы отражёнными в атомистических схемах  Декарта, вот то, что навсегда пленило его душу жуткой правдой своих  совпадений.

Культ Солнца, пылающего центра, влекущего нас к неведомым пространствам мироздания,  красота идеи единого начала, связующего и оживляющего подвластную ему  систему, приводит его к изучению древней Персии и Египта и влечёт дальше  к истокам мысли – шести религиозно-философским системам Индии.

Общительный  по своей натуре, он посещает студенческие кружки, и яркая образность и  оригинальность его доказательств, рождённых тут же во время спора,  делает его центром, вокруг которого группируются остальные.

Так  проходит жизнь до 1900 года, когда, окончив Консерваторию, он уезжает в  Поланген, на берег Балтийского моря, где проводила лето его семья.  Здесь он написал полонез, посвящённый им князю Огинскому, а затем, по  желанию князя, едет в Лейпциг, где, поступив в Консерваторию, изучает  теорию композиции у проф. Ядосона по классу контрапункта и фуги и у  проф. Рейнеке по классу инструментовки. Однако, пробыв за границей лишь  год и несмотря на успех у лейпцигской музыкальной критики своей фуги,  исполнявшейся на публичном концерте, он возвращается в Варшаву, где  начинает жить самостоятельно, давая уроки теории и рояля.

В  это время впервые выявляется, до того совершенно скрытая сторона его  таланта – он начинает занятия рисованием, для чего посещает варшавские  рисовальные классы Каузика. Одновременно возобновляются прежние  знакомства, завязываются новые, но в этот период он уже производит  впечатление человека, нашедшего свой путь и внутренне созревшего. Словно  руководимый кем-то незримым, он сливает воспринятое из книг и общений с  людьми в одной странно сложной и тем не менее стройной системе. Жажда  знать всё приводит его к общению с кружком, занимавшимся  экспериментальным исследованием психических явлений, но спиритические  сеансы мало интересовали Чюрлёниса. Он взял от них лишь общие идеи  индивидуального бессмертия и перевоплощения и в гораздо большей степени  увлёкся явлениями гипноза. Известны относящиеся сюда его попытки лечить  наложением рук и опыты внушения на расстоянии. Сам он совершенно не  поддавался чужому влиянию в то время, как его собственная сила  усыпления, по отзывам лиц знавшись его, была несомненна. Однако,  подобные эксперименты были весьма редки и являлись скорее желанием  проверить тот или иной чисто умозрительный вывод. Гораздо сильнее влекла  его философско-религиозная сторона вопроса и он страстно искал её  разрешения в религиозных, философских и художественных концепциях.  Естественнонаучные и исторические книги сменяют Библия, «Критика чистого  разума», «Так говорил Заратустра». Он зачитывается Достоевским, бродит  вслед за поэтом в кругах дантовского ада, его манит музыкальная чуткость  и фантастика Гофмана и жуткая точность психологического анализа Эдгара  По, бывшего одним из его наиболее любимых авторов.

Одновременно,  слишком несомненно совпадая с этим, являются первые попытки  самостоятельного творчества в живописи. В 1903 году, проводя лето у  своих родителей в Друскениках, Чюрлёнис пишет пейзаж, стараясь, хотя  пока ещё неуверенно, передать понятую им одухотворённость природы, как  ритмического стремления к Солнцу.

Вернувшись  осенью в Варшаву, он поступил в классы Стабровского, но здесь вскоре  оставил надоевшие ему гипсы и, сбрасывая условную педагогику школы,  занялся свободным творчеством. Его попытки в этом направлении встретили  сочувствие и даже были организованы маленькие выставки его вещей в  помещении тех же классов Стабровского.

К  этому времени относится цикл произведений, обобщённых одним заглавием  «Буря». В них ещё ясно сквозить неуверенность и зависимость символики от  ассоциации по внешним признакам. Но тем не менее уже здесь угадывается  надвигающаяся сила прозрений к потустороннему, которое так характерно  для всего последующего развития творчества Чюрлёниса. И здесь вначале  это грядущее приводит как влечение и ужас перед раскрывающимся неведомым  и крест, охранявший детские верования, сломанный падает, простираясь на  фоне тяжёлых, полных предгрозовой тоски облаков, словно охватывая  своими руками последний, пока ещё видимый, клочок ясного неба.

Старинные  хроники говорят, что творец Divina Соmoediaво время создания первой  части поэмы часто имел вид человека перенёсшего колесование. Кто знает  те бури, что суждено пройти раньше, чем человек проникнет к вечно  лучезарным высотам духа. Мы можем лишь едва угадывать первоначальный  ужас, что принесло Чюрлёнису всё более раскрывающееся ясновидение,  приведшее его впоследствии к созданию «Рая», где он вновь, хотя и по  новому, говорит о том, что некогда видели Филиппо Липпи и Фра Беато  Анжелико.

Однако  ошибочно было бы полагать, что это сверхчувственное восприятие  окружающего отдаляло художника от жизни. Скорее мы видим совершенно  обратное. Он деятельно организует музыкальную часть вечеров  Международного и Литовского Художественных Обществ, дирижирует  концертами, спорит о Ницше, которого он понимал как поэта духовного  стремления к солнцу и высшей свободе в единении с центром. Но события  внешней жизни конца 1905 года слишком мало отвечали тем настроениям, что  влекли его творчество, и в начале 1907 года он переселяется в Вильно. И  тут мы находим лишь продолжение жизни в Варшаве. Чюрлёнис является  участником почти всех художественно-литературных событий. Он организует  хор, гармонизует народные литовские песни, собирание которых он начал  ещё по возвращении из Лейпцига, вероятно под влиянием интереса к  фольклору, рождённого Вагнером и его школой в современной немецкой  музыке. В это время Чюрлёнисом был написан занавес для театра общества  «Рута» и начата музыка к опере Юрата, сюжетом которой служат сказания  народного литовского эпоса. Увидав своё недостаточно полное знание  языка, Чюрлёнис начинает брать уроки у Софии Леоновны Кимонт и возникшая  отсюда дружба вскоре переходит в более серозное чувство, а 1 Января  1909 года он, женившись, уезжает в Петербург, куда ещё до того его  приглашал М.В. Добужинский, познакомившийся с ним в Вильно.

К  периоду жизни в Вильно относится большая часть вещей Чюрлёниса. Вскоре  по приезде из Варшавы им была написана картина, озаглавленная «Rex»,  стремящаяся передать нам схему идеи абсолютизма, где вся многогранность  его проявления лишь утверждает единство всего в основном законе сферы.

Эту  же идею, разработанную в последовательной смене образов, мы находим  позднее в цикле вещей под общим заглавием «Солнечная соната», которая в  поразительной убедительности своих концепций как бы живописует нам  космическую поэму Эдгара По. Сюда же относится время создания картины  «Всадник», являющейся видением, передающим subspeculumaeternitaisдатуру  литовского герба и впервые выявляющей живую ритмическую напряжённость  контуров, как это имеет место во сне, где для нас слишком несомненна  одинаковая жизненность всех предметов.

Одновременно  с этими вещами Чюрлёнис создает 12 рисунков «Зодиака», и нам становится  понятным, что вся математическая точность астрономии не уничтожила в  нём способности творческого общения с мистикой звёздных чертежей и перед  нами, преломлённая сквозь современную чуткость восприятия, проходят  видения, некогда открытые мудрецами древней Халдеи и Египта. В то же  время он не оставляет попыток передать нам свои настроения, рождённые  поразительной остротой восприятия пейзажа, претворяя его почти в  видение, лишь уплотнённое до степени реальности внутренним ритмом  красоты летних сумерек. Здесь возникает близость этих вещей Чюрлёниса к  творчеству Борисова-Мусатова, близость, заключающаяся не в совпадении  красочной гаммы, а именно в этом внутреннем ритме тоски и увядания и  лишь разрешающейся одновременно для обоих художников в красочном  сходстве.

Вообще  период жизни в Вильно, как мы уже видели, явился началом расцвета  творчества Чюрлёниса и в лето 1908 года, предшествовавшее его женитьбе,  которое он проводил в Ковенской губернии у родителей своей невесты, оно  достигает поразительной интенсивности. В это время им созданы почти все  его картины, объединённые названием «сонаты», а также ряд небольших  музыкальных произведений под заглавием «морские песни».

Переехав  в Петербургу Чюрлёнис сразу же вошёл в центр художественной жизни  столицы. Знакомство с Добужинским, Билибиным, Бенуа, художнические и  литературные кружки, признание ценностей его вещей, всё это ещё более  увеличило и без того огромный подъём его духовных сил, а необходимость  творчеством добывать материальные средства к жизни довело это напряжение  до невыносимой остроты, подорвав навсегда его здоровье. Начало  сказываться нервное переутомление, окончившееся смертью, так внезапно  прервавшей эту жизнь, едва успевшую найти свою истинную форму.

В  вещах, относящиеся к этому периоду творчества Чюрлёниса, мы находимо  всё более и более раскрывающуюся лучезарность образов, посещавшие  художника. Ещё в Вильно им были созданы «Сказка» и «Фантазия», которые  как бы целиком вливаются, как в высшее себя, в видение, озаглавленное  «Рай», быть может лучшую вещь, созданную им.

И  только «Кладбище», написанное перед самым отъездом в Петербург, где  силуэты литовских крестов жутко стынут в призрачном сумраке летней ночи,  кажется вещим, к несчастью оправдавшимся, сном. Говорят, что ещё на  одном сеансе в Варшаве духи предсказали Чюрлённсу его болезнь и год  смерти.

Кто знает?..

Он  слишком ясно видел и слишком много знал и не была ли этим «духом» его  собственная душа, ещё здесь, на земле, показавшая ему видения  потустороннего.

В  1910 году переутомление, вызванное непосильной работой, начало  сказываться в головных болях и всё же болезнь, даже для его близких,  пришла внезапно.

Незадолго  перед этим он стал пробовать свои силы в графике. Сочетанием различных  комбинаций вихреобразных спиралей и кружков он пытался передать реальные  образы предметов, слёзно раскрывая в них схемы круговращения  атомистических частиц материи. Сфера, круг, эллипс всегда были  характерными символами ритмики жизни в представлении Чюрлёниса, быть  может единственного человека, достойного названия адепта религии Космоса  и это, на первый взгляд, пожалуй, слишком априорное утверждение,  находит до боли страшную реализацию в конце жизни художника. Однажды,  вернувшись домой, он, подходя к различным предметам в своей квартире,  стал то быстро, то более медленно обводить пальцем кружки на их  поверхности. Все просьбы жены, уговаривавшей его показаться врачу, были  бесполезны и ей пришлось самой симулировать головную боль и усталость,  чтобы заставить мужа поехать с ней к проф. Бехтереву. Этот последний  посоветовал поместить больного в лечебницу, что и было исполнено.

Сознание  себя больным и вынужденная оторванность от жизни тяжело отразились на  его и без того слишком восприимчивой нервности и вслед за  непродолжительным улучшением наступил кризис.

Чюрлёниса не стало, он скончался от кровоизлияния в мозг.

На  последней посмертной выставке произведена Чюрлёниса были те, что нашли  возможным сказать: достаточно увидать эти картины, чтобы понять, что уже  создавая их, он был психически болен.

Да,  М.К. Чюрлёнис скончался в психиатрической лечебнице. Да, он несомненно  переутомил себя работой после переезда в Петербург, но тем не менее в  нём наиболее ярко нашла утверждение та мысль, что быть может большая  часть того, что мы называем психическим заболеванием, есть лишь более  тонкая форма восприятия окружающего и что именно здесь мы можем  предугадать первоначальное раскрытие тех эмоций, что станут нормальным  явлением в жизни человечества на следующей ступени его развития.

Источник


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded