dem_2011

Categories:

Гелена (Мотрона) Чаплинская — роковая женщина в истории Польши и Украины (2)

Женщины при Чигиринском дворе во второй половине XVII века. Д-ра Антония И.

II.

Из подстаростины—гетманша.

Не прошло еще года с той поры, как Хмельницкий ушел из Чигирина, опасаясь мести подстаросты, — и в положении его произошла огромная перемена: из преследуемого войскового писаря он делается владыкой Украины, льстецы приравнивают его к Александру Македонскому, ему подвластны обширные земли на пространстве 26.500 квадратных миль. В первое время триумфатор смутился своей удачей, — триумф был достигнут поистине с головокружительной быстротой. В первых шагах Хмельницкого замечается какое-то колебание: он идет вперед неохотно, как бы подчиняясь давлению взволнованных народных масс, поставивших его во главе движения. По временам, под влиянием винных паров, он гневлив, заносчив, грозит своим врагам; но в спокойные минуты он действует иначе, стремится к миролюбию и даже иногда сожалеет о прошлом. Примерный и опытный хозяин, так преданный земле, он видел вокруг себя только опустошение. В самом деле, уже в августе, т. е. чрез три месяца после начала вооруженной борьбы с Речью Посполитой, насчитывалось 65 опустошенных местечек на Украине, а лежавшие вокруг них деревни были сметены точно ураганом; вся область по р. Горыни представляла настоящую пустыню[1]. Разорение коснулось и земель, на которые не простирались претензии казаков, достигло Львова и Замостья. Северная Волынь, Пинщина, Белоруссия разграблены были вконец. На востоке казацкие укрепления проникли далеко за Днепр, нe говоря уже о землях к югу, которые оказались бесхозяйными в полном смысле слова. «Города опустели, пишет неизвестный современник, не осталось ни одного шляхтича, только plebs, часть которого перешла к Хмельницкому, а другая сидела дома несмотря на казацкие "загоны", хотя в последних нередко участвовали Татары и оставшимся дома землеробам грозила жестокая кара[2]. Число погибших неизвестно, но оно было по-видимому огромно, судя хотя бы по данным об избиении евреев, приведенным у Греца[3]: в 1648 г. в Немирове погибло 6.000, в Тульчине (Нестерваре) 2.000, в Полонном 10.000 евреев, — грабеж оценивали в 4.000.000 зл.[4].
____________

[1] Michałowski, Księga раm., I, 151, 158.
[2] Michałowski, ор. с., I, 65.
[3] Киев. Старина, XXIX, 398.
[4] Michałowski, ор. с., I, 158.

Разом с евреями погибли в Полонном и 400 шляхтянок и христианских детей, искавших спасения в замке. В Константинове истреблено 3.000 евреев, в Баре 2.000, в Нароле 12.000, не упоминая уже о менее значительных погромах в Заславе, Остроге, Дубне, Виннице, Брацлаве и т. д. Голод и переполох привели за собою и эпидемии: в одном Львове погибло от мора до 10.000 евреев. В общем, разорено 300 еврейских «приходов», входивших в состав кагалов[1], и истреблено в них до 250.000 жителей. Евреи живо помнят это страшное время, и до настоящего дня немировские евреи встречают 21 июня постом и молитвой. Воевода брацлавский Кисель уже в августе 1648 г. горько упрекает своего приятеля Хмельницкого за эти вопиющие к небу свирепства. В это время Хмельницкий готов был еще оказывать пощаду и даже советовал белоцерковскому старосте Черному укрыться с людьми и скотом в местечко[2]. У Желтых Вод в плен было взято 3.000 польских солдат и 50 офицеров, в том числе Шембечек (?) и Сапега, комиссары,— их приказано было кормить, а раненых лечить и ухаживать за ними как следует[3]. После Корсунского погрома пленным полякам (исключая гетманов и 60 высших офицеров, предназначенных для хана) предложено было выкупиться. 8.000 рядовых увел Тугай-Бей в Крым. В Чигирине осталось 520 солдат и 65 офицеров, обещавших дать выкуп и поступивших в собственность гетману. Когда Кисель хлопотал чрез своего посланца за этих пленных, Хмельницкий успокаивал его, уверяя, что все поляки, доставшиеся в гетманские руки, останутся живы и невредимы[4].
____________

[1] Арх. Ю. 3. Р, ч. V, т. II. Киев, 1890.
[2] Пам. изд. Киев. Ком., 1, 3, 48.
[3] Величко, Летопись, І, 64.
[4] Пам. изд. Киев. Ком., 1, 3, 214.

Но по мере успехов жестокость возрастала. Из числа пленников, взятых в Баре и Кодаке, гетман часто брал с собою более важных, а драгуны, прикованные к пушкам, тащились в обозе гетманском. Отправленные в 1649 г. в Переяслав пленные просили даже отослать их к Татарам, гетман не согласился и даже отвечал угрозами, но видно надзор был не слишком суров, если при выезде из Киева польских комиссаров в свите их укрылось до 100 пленных, в том числе несколько офицеров и много драгун кодацких[1]. Но чрез два года обстоятельства сильно изменились.

Лишь по возвращении из-под Замостья, осенью 1648 г., появился Хмельницкий снова в Чигирине, встреченный народом с великою радостью и торжеством[2]. Тогда же он вступил во владение Суботовым, который еще раньше был приведен, по его приказанию, в порядок. Резиденцией гетмана была назначена собственная его усадьба, а прежнее помещение подстаросты обращено в тюрьму.

В Чигирине же впервые появляется и жена подстаросты, Чаплинская. Где она находилась в начале кровавой борьбы, что сталось с ее неудачником-мужем — трудно сказать. В мае 1648 г. в Чигирине уже не было польского гарнизона, так как сюда отправлены желтоводские пленные. Сомнительно, чтобы Чаплинский при таких условиях продолжал спокойно оставаться на уряде. По словам Величка, Хмельницкий после битвы при Желтых Водах отправил в Чигирин 150 верных и опытных казаков, поручив им задержать Чаплинского. Поручение было исполнено в точности, и чрез два дня подстароста предстал пред очами гетмана, который велел его казнить и тело его, в знак презрения, закопать далеко за обозом [3]. Но если так, то чем объяснить упорные требования гетмана к Речи Посполитой о выдаче ему того же Чаплинского, повторяющиеся в течение почти всего следующего года?[4]. Не только письменно, но и лично Хмельницкий просил об этом и Киселя, как комиссара Речи Посполитой; конечно, Кисель протестовал бы, если бы Чаплинский был уже казнен.
____________

[1] Michałowski, Księga раm., 382.— Пам. изд. Киев. Ком., 1, 3, 351, 354.
[2] Quatre années de guerre etc., trad. de Chebren de Javan Machsoula par Daniel Levy, 69.
[3] Величко, летопись, І, 63 сл.
[4] Michałowski, ор. с., 366, 371, 372.

Между тем Хмельницкому важно было устранить с дороги подстаросту, хотя бы потому, что он был мужем женщины, которую гетман взял себе в жены. Не подлежит сомнению, что Чаплинский успел скрыться вовремя; быть может, он наткнулся при этом на козацкий загон и погиб, а жена его попала в плен и в Чигирине ожидала решения своей судьбы. Мы встречаем ее здесь уже в ноябре 1648 г. Оригинальный брак этот состоялся в первых числах января 1649 г. как будто чрез заместителя: гетман был в то время в Киеве, Чаплинская — в Чигирине. Благословлял патриарх, как об этом сообщал Хмельницкий Киселю несколько позже: «на войне с ляхами благословил, дал титул illustrissimo principi, обвенчал меня с женой и отпустил грехи, хотя я не исповедывался»[1]. Кисель, как православный, счигал этого патриарха самозванцем. За отпущение грехов Хмельницкому, который не исповедывался, так как «имел хмель в голове», патриарх получил в подарок 1000 зл. и упряжку в 6 лошадей. Он же послал Чаплинской разрешение грехов, «благословение на брак, три самовозгарающиеся свечи, молоко Пресвятой Девы и миску лимонов»[2].
__________

[1] Michałowski, ор. с., 377.
[2] Памятники, I, 3, 325—339. — Michałowski, op. с., 378.

Судя по дошедшим известиям, степная Елена не сумела удержаться на высоте своего неожиданного положения, не принимала участия в общественных делах и выступала лишь в подчиненной роли хозяйки, угощающей гостей своего мужа, а главным образом его самого. Некоторые полагают, что она делала так с целью угодить своему господину и таким образом приобрести на него и его окружающих влияние, но на самом деле влияние это ни в чем не заметно. Наряженная в дорогие материи и бархат, в бриллиантовом ожерельи, диадеме и с великолепными перстнями на пальцах, она во время приемов наполняла золотые кубки обыкновенной водкой и подносила гостям, набивала «люльки», а в заключение подносила мужу нюхательного табаку на глиняном черепке, — из вежливости, присутствующие тоже угощались[1]. Неизвестно, как относились к этому браку окружающие гетмана, — быть может, не обходилось без порицаний. Кисель согласился взять с собою жену, когда отправлялся к гетману в качестве комиссара Речи Посполитой, лишь после того, как удостоверился, что при свидании сторон не будет присутствовать «незаконная» подруга Хмельницкого. Очевидно, исключительное положение бывшей подстаростины служило трудно одолимым препятствием для роли «владетельной особы», и Елена не старалась устранить эту помеху. Но все же, как жена человека, державшего в руках судьбы миллионов людей, она могла бы иметь на него доброе влияние — ведь он любил ее горячо—но не сумела, или скорее не заботилась об этом...

Нет никаких указаний на ее дела милосердия, заступничества, облегчения тяжкой участи несчастных... Правда, при данных условиях, это было бы и небезопасно, но женщина с сердцем, столь могущественная, легко могла устранить препятствия и творить добро втайне, не ожидая громогласной благодарности. Известно, что некоторая часть захваченных погромом поляков успела спастись. Из рассказов беглецов уз наем имена лиц, протянувших им руку помощи. С благодарностью упоминаются какой-нибудь Тугай-Бей, Хмельницкий, киевские мещане и духовенство[2].
____________

[1] Венгржиновский.  
[2] Histor. belli cosac. pol., 91—93.—Летопись Ерлича, 11, 70.

Известно благодетельное влияние Выговского на гетмана: войсковой писарь нередко смягчал гнев Богдана и облегчал участь тех, которые должны были пасть жертвой. Дочери Хмельницкого также выказывали теплое сочувствие к несчастным и всеми силами старались облегчить их тяжкую участь. Лишь о гетманше никто не упоминает в этом отношении. Даже в титуле ей отказывают, и современные мемуаристы пренебрежительно называют ее бывшей женою Чаплинского. Судя по всему, она играла самую ничтожную роль в этом полудиком обществе. Пустая, легкомысленная, щеголиха, жившая со дня на день, она не сумела даже завязать ближайших отношений с женами подчиненных гетмана: женщины простые и даже грубоватые, но в сущности нравственные, они не могли простить ей ее прошлого и ее роли очаровательницы в мужском обществе. Таким образом, она жила все время при дворе гетмана в одиночестве и водилась только с ворожками. А было их немало: уже под Замостьем является какая-то чародейка Маруша, прибывшая с войском с дальней окраины; под влиянием ее предсказаний, казаки будто бы приостановили осаду замка. Во время похода к Берестечку много ворожек сопровождало казацкую старшину; обозная чернь обрушила на них свой гнев за неудачу и нещадно мучила за ложные предсказания[1]. Наряду с обозными, немало было и придворных ворожек, нечто вроде доморощенных астрологов в юбках; гетман почти каждую ночь совещался с ними, как это видно из путевого дневника комиссаров в Переяславе; так напр., в феврале 1649 г, встречаем следующую отметку: «долго спал (Хмельницкий), так как подпил с ворожками, которые часто его забавляют и обещают ему удачу на войне и в этом году»[2]. Без сомнения, и гетманша прибегала к их помощи, чтобы хотя этим путем приобрести влияние на суеверного мужа.
____________

[1] Костомаров, Богд. Хмельн., 11, 41, 364.
[2] Michałowski, Księga, 374.

Оставалась еще одна важная обязанность — воспитание детей гетмана, — посмотрим как справилась с этим Елена. Первая жена Богдана оставила четверо детей; вторая жена знала их давно и они знали ее хорошо; своих детей у нее не было, и тем легче могла она заняться сиротами. В рассматриваемую эпоху две старшие дочки Богдана уже подросли.

Дошедшие до нас, правда, скудные известия рисуют характер девушек в благоприятном виде — но сомнительно, что бы это было результатом влияния мачехи. Резкую противоположность представляют сыновья гетмана. Величко, несмотря на свое уважение к памяти Богдана, называет их необузданными грубиянами[1]. Первенство в этом отношении принадлежало старшему. Это была совершенно испорченная натура, едва ли не с самого детства. Он рано начал жить, физическое развитие было не особенно сильное, он был изуродован оспой, к книге не лежало у него сердце; с детства привыкший к водке, самолюбивый, мстительный, склонный к дурным шалостям, хотя обыкновенно мрачный и молчаливый, Тимош должно быть отличался немало, если зять подстаросты Чаплинского велел его, 12-летнего мальчика, высечь публично на рынке в Чигирине. Можно бы согласиться, что это было актом личной мести писарю войсковому, если бы не дальнейшие факты из непродолжительной жизни Тимоша, объясняющие такой поступок Комаровского. Вскоре после того мальчик отправился с отцом в Запорожье; пребывание здесь, а затем в Крыму в течение почти целого года довершило воспитание Тимоша, столь удачно начатое. Отец оставил его за Перекопом в качестве заложника; хан поручил Тимоша надзору какого-то армянина, юноша познакомился с ханским двором и мурзами[2],—все это неприятно отразилось на характере будущего казацкого предводителя: он отатарился и одичал еще более, научился, правда, местному языку, но вместе с тем вынес из ханского дворца равнодушие к делам веры, неуважение к семье, необузданность, коварство, при отсутствии энергии—быть может и физические силы, надорванные еще в детстве приходили в упадок. Из Крыму он явился только под Пилавой во главе татарского отряда[3].
____________

[1] Летопись, I, 14.
[2] lb, I, 47.
[3] Костомаров, Богд. Xм., I, 4.

В Чигирине Тимош уже застал мачеху, которая если не de jure, то de facto распоряжалась здесь в качестве владетельной особы. Он не любил ее и выказывал это нерасположение с самого начала; малорусские летописцы с великим огорчением рассказывают, как «странно» поступил Тимош с монахом, посланцем упомянутого уже патриарха, который привез Чаплинской, кроме необычных подарков, еще и отпущение грехов: тринадцатилетний Тимош сперва напоил гостя водкой, а когда этот свалился с ног, сбрил или выжег ему бороду, чтобы выставить монаха на посмешище. Гетманша, чтобы несколько вознаградить посланца, подарила ему 50 талеров[1]. Тимош постоянно надоедал мачехе и, входя в лета, устроил при гетманском дворе враждебную ей партию. Некоторые полагали, что ненависть эта была вызвана обманутой или неудовлетворенной любовью, которая началась будто бы еще в то время, когда Елена была служанкой войскового писаря. Приводим эту догадку лишь для дополнения характеристики. Во всяком случае, следует сказать, что дурные качества Тимоша явились не по вине гетманши. Младший сын, Юрий, обыкновенно называемый Юрком или Юрасем, выказывал некоторую привязанность к мачехе; родной матери он не помнил, — она умерла, когда Юрий был еще ребенком. Это был мальчик до крайности слабый и тщедушный. и таким он остался до конца своей недолгой жизни. Его обучали хоть немного: у него был учитель монах, преподававший мальчику латынь; Самуил Зорко, секретарь отца, знакомил Юрия с польским языком, который считался в то время как бы языком дипломатов[2]; известно еще, что по смерти гетмана Юрий окончил курс богословия в киевской академии[3]. Но на нем сказалось влияние алкоголизма отца: Беневский в 1660 г. пишет, что Юрий страдает эпилепсией, а Величко называет его «евнухом»[4], хотя из других источников знаем, что он любил женщин, и впоследствии, достигши власти на Украине, устроил в Немирове целый гарем, в турецком вкусе[5]. Из всей семьи гетмана только Юрий был привязан в детстве ко второй жене Богдана. В благодарность за это, и мачеха окружала болезненного и слабого ребенка всевозможными заботами.
____________

[1] Opowiadania historyczne, т. I.
[2] Памятники, I, 3, 339.
[3] Величко, I, 54.
[4] Самовидец, 2 изд., 520.
[5] Летопись, I, 14.

(Продолжение)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded