dem_2011

Categories:

Любимов: «Театр упирается в натурализм»

<...>

Последняя воля Качалова — сжечь дневники. И сожгли.

12 сентября 1966

<...>

Театр упирается в натурализм, а Шацкая — женщина немыслимой красоты.  Первое принадлежит Любимову, второе — Вознесенскому в смысле изречения.

24 ноября 1966

Вчера заработал 30 рублей. Раздал долги.  Купил бутылку водки, торт. На концерте пел Вертинского «Пьеро». Пожилой  дядечка поблагодарил и сказал, что я исполнил лучше, чем это делал  автор. Лестно.

<...>

6 февраля 1967

Сплошные разговоры о Любимове, о его  неуважении артистов, о жлобстве, о «Маяковском». Свалив неудачу «Героя»  на артистов, Любимов с радостью подхватил перепевы идиотов об отставании  актерских воплощений от режиссерских замыслов. Чем дальше, тем больше.  Уговаривает меня не сниматься.

— Дерьмовый сценарий, зачем. Хорошо снялся в «Пакете». Практически ты выпадаешь из «Пугачева», да и с «Кузькиным» будет трудно.

Откровенное запугивание, правда, он был под парами.

Печатаю «Стариков», писать некогда, боюсь войны с китайцами, мне бы выкроить пять лет, и я бы кое-что сделал.

Глаголин ходил к Можаеву.

— Условия ужасные, дом — развалюха, страшно… как он живет?

— Что Можаев?

— Грустный, как собака, жена у него прелесть, латышка.

— Она работает?

— Да, редактор какой-то.

— А на вид такая простая!

Левина из разговора с Любимовым в машине об артистах.

— Забурели артисты, забурели, даже Высоцкий. Единственный, пожалуй, кто держится — Золотухин.

Очевидно, она не сказала вторую половину фразы:

— Пока не сыграл Кузькина.

Идея. Вчера, сегодня, завтра.

Любимов.  Вчера были очень уважаемые люди из Франции и сказали, что монахи в 6-ой картине не действуют, не тянут, занимаются показухой.

— Премьер Италии сказал, что артисты забурели.

— Зажрались, формализм, не общаются… не по-живому…

Любимов.  Володя, сегодня буду смотреть, острее тяни существо проблемы.

Артист.  Ю.П.! Дак я ведь не репетировал, Славина была больна, вы заняты очень… я уж сам кое-как.

Любимов.   Тем более разговаривай за жизнь, в Брехте можно выплыть только вскрывая  социальную суть, жизнь — «а мне надо жить или нет», мы все-таки люди,  что, нет?

Артист.  Я понимаю, но я ни разу не репетировал.

Любимов.   Да брось ты всю эту ахинею, система доведет вас до ручки, это уже  анекдот, не верю я в эти периоды застольные, полгода репетируют,  наживают… чего наживают?? Штаны просиживают и ни черта не выходит… Надо  пробовать сразу, выходить и делать, а не заниматься самокопанием…  «сейчас, сейчас я наживу, сейчас, сейчас», выходит, плачет настоящими  слезами, упивается собой, а в зале ржут. И занимайтесь дикцией, почему я  к вам так придирчив, разучились работать, балетные каждый день  тренируются, он знает, я кручу 16, а ты только 15, а если я буду крутить  32, я мастер, мне цены не будет, а драм. артисты считают, что им не  нужно тренаж, дескать, было бы самочувствие внутри, «выйду сейчас и дам,  ух дам», и дает — смотреть противно, поэтому диалог неживой, ни  спросить по-настоящему, ни поставить проблему. К чему я все это говорю,  надо всегда на сцене дело делать, заниматься делом, а не показухой. Вот  вчера в 6-ой картине спросил правильно.

Артист.  Вчера я не играл.

Любимов.   Ну, значит, не вчера, раньше. И глаз должен быть в зал. Ну, так  сказать, как бы вам сказать, вот кончается сцена, и вы не продолжаете  ее, а так останавливаете и начинаете что-то свое, заранее заготовленные  красочки, разыгрываете, не ведете сцену, не живете по-настоящему в ней,  партнер играет, а вы в это время отдыхаете, пережидаете, вместо того,  чтобы искать свое поведение во время его действия. Сами не работаете, не  развиваете роли, не освещаете.

— Ты скажи, что не понимаешь.

— Я сказал…

— Ну и что?

— Что?! «Бери острее, вмазывай в зал, тяни сквозное».

— Шутки гения.

7 февраля 1967

Премии. Мне 100 рублей. Много. Завтра получу. Разговор, два с Любимовым — отпустите сниматься…

— Как!  Ну как, скажи, выводить тебя из репертуара я не буду. Ну как, скажи,  освободить тебя, а репетировать, как я могу репетировать без тебя  Маяковского, отменять репетицию?

— Ну нет двух Маяковских и трех гл. подонков, вы же не отменяете репетицию, более того, вы забываете, что их нет.

7–8 марта 1967

Борьба за съемочные дни.

Ю. П.  Мы дали ему квартиру — он должен сделать выводы.

Прием у французов. Вилар, Макс, пьяный Ефремов, ухаживающий за своим шефом, за своим «Де Голлем» — Казаков.

Перед входом остановил милиционер.

— Вы не ошиблись, вы знаете, куда идете?

— Да, знаю, не ошибся.

— К кому вы идете?

— К французам, журналистам, у нас должна состояться встреча с Виларом. Моя фамилия Золотухин, я из театра на Таганке.

— Вот так бы и сказали, а то идете с палкой, за плечами мешок, здесь рядом Белорусский вокзал, часто ошибаются.

— Нет, нет, мы не ошиблись.

— Значит, вы артист, ну идите, извините.

<...>

26 марта 1967

Все еще не вышел «Маяковский». Измотал  вконец. Любимов окончательно забурел, «мы все полное дерьмо, а он на  коне». На двух репетициях последних пахло карбидом. Когда выпускали  «Героя», тоже пахло. Я запомнил этот запах на всю жизнь. Это были  замечательные дни, начиналась новая жизнь, новое дело, я держал экзамен и  был предельно свободен в действиях и словах, нет, волнение было  колоссальное, но праздничное, восторгу что-то рождалось, а на всю суету  было плевать 100 раз.

Любимов, не замечая, бросается из стороны в  сторону, даже говорит противоположное себе. Но самое печальное, что он  не замечает этого, ему кажется, он и вчера говорил то же что сегодня.

4–5 апреля 1967

Надоели друг другу. Пора разбегаться. Все  идет кувырком. Не на чем остановиться. Сменить профессию, что ль? Больно  скучно стало, Любимов орет с утра до вечера. «Не много ль говна вокруг  Вас, уважаемый патрон…»

«А режиссеры одни подонки»… В зеркало  стало страшно заглядывать, хоть и не дамочка. Морщины, кожа висит  грубая, красная, глаза уставшие, зеленые, злые — противные.

<...>

Начинают собираться артисты.

После первого акта шеф похвалил:

— Правильно работал во многом…

Да… Любимов после прогона: «Ну, вы, конечно, молодцы». Наконец-то, значит, что-то проярыщивается, господи, сжалься…

Жена пришла поздно с Конюшевым из ВТО.

— Отстаньте от меня, — и легла.

Пришлось выпить шампанское с Колькой. И выяснить, куда пропали звезды, церкви, храмы, осень, счастье…

11 апреля 1967

Вторая сдача.

Ю. П.  Пережимал, успокойся…

Лиля Брик.   Я много плакала… и даже не там, где одиночество, тоска… лирика… я  плакала на «Революции», на патетике, потому что, эта патетика его,  чистая, первозданная. Это наша революция, это наша жизнь. Этот спектакль  мог сделать только большевик, и играть его могут только большевики.

О. Ефремов.   Я очень любил этот театр и Любимова со дня его появления (театра), но  где-то глубоко, в душе я не совсем соглашался, потому что иначе мне  нужно было в чем-то изменять своим принципам, эстетич. понятиям. Но этот  спектакль меня потряс и окончательно выбил из меня мои сомнения… я  плакал, волновался, это, конечно, лучший спектакль, необходимый нашему  народу в этот великий год. И будет преступлением перед народом, перед  партией, если он не пойдет…

Вик. Шкловский.  Чтобы не  плакать, я буду говорить несколько в бок… Пушкина открыли футуристы, вы  открыли для нашей молодежи Маяковского… Это исторический спектакль, он  освежает нам историю настоящую и будущую, глубоко партийный спектакль. И  Лиля, помнишь ты это или нет, Маяковский любил говорить… «Поэт хочет,  чтоб вышло, а чиновник, мещанин… как бы чего не вышло…» Позвольте поцеловаться.

Чухрай.   Бывает патриотизм и бывает патриотизм профессиональный, так же, как  любовь просто и любовь профессиональная… Я протестую, чтобы  профессиональные патриоты защищали от нас Советскую власть. Я это  говорю, как старый коммунист — с начала войны — это высокопатриотичный  спектакль.

Баркан.  О проблеме актера в этом театре и о  взаимоотношениях его с режиссером. О диктатуре режиссера, это злые,  завистливые сплетни… Таких актеров, превосходно владеющих точным  донесением мысли, владеющих пластическими, ритмическими средствами  выразительности, нет ни в одном театре. Я это утверждаю… Воля актера  творчески раскрепощена и точно направлена режиссером в нужную для общего  успеха сторону… И теперь надо на наших диспутах поставить на повестку  дня вновь вопрос о мастерстве актера, — что это такое? Сегодня я, может  быть, впервые понял, как неверно мы толкуем это понятие, и пришло время  заговорить об этом с новых сторон, в новом освещении.

Мы актеры,  режиссеры, осветители, пост. часть — все профес. люди театра долгое  время не могли ставить, писать, снимать так, как этого требует совесть  художника, так, как этого требует время… И произошла дисквалификация:  вот такая пьеса, со скудным запасом мысли и с таким же обсужден., чего  там обсуждать было, все ясно. Этот спектакль заставляет нас по-новому  осмыслить нашу жизнь, наше поведение и поступки с революционных позиций,  с позиций постоянного внимания к проблемам времени. И какие возможности  у театра… Доселе неиспользованные… Поэзия… была забыта совсем, а мы  искали, чего бы такое поставить…

12 апреля 1967

Обсуждение «Послушайте» в Управлении. Многое, если не все, записал.

— Дайте ему (Маяковскому) хоть после смерти договорить. — Шкловский.

Спектакль  не принят, репетиции продолжаются в Ленинграде, снова горю синим  светом. Ну что мне делать? Жена говорит — делай шаг! — Какой шаг? Подать  заявление? Как я вывернусь из этой авантюры — «Ничего, подождут, кино  не к спеху». Сволочи, все, надо поступать решительно, но как? Чувствую,  что произойдет нечто мерзкое, самовольный отъезд с гастролей —  увольнение по статье.

15 апреля 1967

Ленинград.

<...>

Черный день, по-моему, первый такой.

Ю. П.  А с вами у  меня особый разговор. Вы сегодня играли просто плохо, просто плохо. Не  отвечаете, не спрашиваете, все мимо, не по-существу, одна вздрюченность,  вольтаж. Разве можно так играть финал, я просто половину не понял  текста.

<...>

17 апреля 1967

С Ниной Шацкой, 1967
С Ниной Шацкой, 1967

Приехал Зайчик. Наступило равновесие.

Любимов.  Нет, конечно, вы понимаете, что это премьера и вы вздрючиваете свою эмоциональную… штуку!!!

19 апреля 1967

Зачем нужно было издеваться над собой?  Приходить в норму, трепать нервы себе и хорошим людям. Любимов сделал  свое черное дело, он победил, замотал, сегодня и завтра и вообще  снимается другой артист. Мне ничего не остается делать, как выпить 200  гр. портвейна и погрустить. Я получил прекрасный урок игры и «смею вас  уверить, господа присяжные заседатели, сумею сделать выводы».

Нет правды на земле, как нет ее и выше…

Униженный и оскорбленный…

Директор.   Вы наносите мне рану тяжелее тех, которые я получал на фронте… Это не  самое большое несчастье, не торопитесь разводиться с женой и делать  подобные заявления… Не торопитесь… Я ни к кому так не относился, как к  Вам… Я прошу Вас, я прошу редко, этого не делать. Я начинал сниматься у  Довженко… началась война… я ушел на фронт, пусть я посредственность… но,  поверьте мне, как человеку, который намного старше Вас, все обойдется, и  через полгода вы и мы с вами будем об этом вспоминать не более, как… Я  со своей стороны даю слово, чтоб ваше пребывание в театре сделать еще  более приятным для вас во всех отношениях, и творческом, и бытовом, и к  вашей жене… Считаю, что этого разговора не было… все это останется между  нами…

Ю. П.  Почему у тебя бывают такие штуки: одну и ту  же роль ты играешь то блестяще, то просто как будто не ты? Можаев тебя  смотрел два раза и не узнал — такая была разница.

Любимов.  Сядьте поближе, я объясню мизансцену, взгляните на сцену. Тишина, сесть всем ближе ко мне, чтобы не орать мне.

— Потрудитесь  заболеть и родить эти гениальные образы. Чтобы образ вспыхивал. Тогда  от вас глаз оторвать нельзя. Вспомните, как закрывали «Павшие»,  «Доброго», «Антимиры». Копируйте меня.

Речь, обращенная к нам из-за того, что у нас не получалась трагическая любовь.

— Артисты  — все эгоисты, стараются урвать себе побольше кусок, тянут одеяло на  себя. Когда был человек, который мог собрать их эгоизм в единый кулак —  подчинил их мелкие интересы большому делу, — был театр, не стало его —  театр развалился.

Артисты всегда стараются растащить театр,  растоптать самое дорогое, это в природе артистов, это их суть, я сам был  артистом и отлично знаю все ходы… Задумайтесь, товарищи. Сходите в  Ленком, посмотрите на их трагическую участь, вот до чего доводит  актерский эгоизм, сплетни… Но у них есть ядро, они проявили самое  порядочность — солидарность — 20 человек подали заявление. Наши артисты,  убежден, не способны на это, только себе, только за себя.

Смирнов[10] рассказывает, как поступал в Щукинское, на собеседовании у Захавы.

— Что вы знаете об Америке?

— В Америке капитализм.

— Так, ну и что?

— Как ну и что? Он загнивает.

— Ну, эк вы хватили.

— Совершенно свежие сведения, скоро он совсем сгниет и наступит социализм.

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded