dem_2011

Categories:

Любимов: «Что мы, дамы, что ли? Будем обижаться друг на друга и помнить, кто что сказал?..»

6 марта 1968

<...>

Мы с Зайчиком отделились от тещи, сидим на хозрасчете, оттого и жрать  нечего. Но меня это не беспокоит. Великий пост, так что попоститься —  это только к лучшему. Очистить тело от всякой дряни.

Но вот что от родителей уж два с лишним месяца никаких известий — это меня волнует.

Прочитал  книжку Солоухина «Письма из Русского музея». Любопытная книжка,  отрадно, что кто-то может иметь свои мысли, свое собственное мнение,  довольно резкое и непривычное и что мнение может быть напечатано. Книжка  благородная, страстная, очень и очень приятная.

«Террор среды» —  об этом стоит подумать и поразмыслить, это очень точно. Как бы в нашей  актерской практике прорвать бы этот «террор среды», у нас это сделать  еще сложнее, чем в любой другой творческой профессии, потому что дело  наше коллективное и зависит от, начиная с партнеров, репертуара и кончая  террористом-режиссером.

— Она в Ленинку ходит. А я боюсь Ленинку.  Это место, где кадрятся. Там сама обстановка призывает, обязывает к  заигрыванию. Хочешь — не хочешь — будешь. Берешь книжечку,  подсаживаешься: тишина, уют, холлы и пр. роскошь. Мои знакомые развелись  недавно. Она повадилась в Ленинку бегать, снюхалась там с кем-то, и  семья развалилась. Ленинка — это опасное место. Ни в коем случае не  пускай жену в Ленинку.

Был в «Современнике» на «Народовольцах».  Вот что расскажу по этому случаю. На площади Маяковского стоят три  театра. «Современник», «Сатиры» и «Моссовета». Подъезжаю. Ни у  эскалатора, ни у выхода из метро билеты не спрашивают ни в один из трех  театров. Подхожу к «Современнику» — продают с рук и не мало! Ладно.  Выходят артисты, начинают играть. Не увлекают, не интересно им,  по-моему, не интересно самим. Ей богу, если бы я не знал Евстигнеева,  Табакова, Козакова и пр. — я бы сказал, что у них нет артистов, а они  все заняты, я их всех вижу и слежу за каждым. Нет, еще раз старая истина  — дерьма из масла не собьешь. Они не умеют играть такую драматургию,  мозаичную, многоплановую, с постоянно нарушающейся линией роли, с  публицистическими выходами-реминисценциями и пр. Либо не умеют ставить.  Каждый чужой спектакль убеждает меня в правильности моего выбора —  Таганки, и придает уверенности мне и силы. Нет, господа присяжные  заседатели, играть хорошо — штука сложная и хорошие артисты на дороге не  валяются.

Вчера Любимов в конце репетиции сказал: «Что мы, дамы,  что ли? Будем обижаться друг на друга и помнить, кто что сказал и в  каком тоне?»

<...>

Высоцкий в Ленинграде. Что он привезет мне, какие известия?

7 марта 1968

<...>

Приехал Высоцкий от Полоки[24].  Говорит, видел смонтированную ленту, вся про меня, один я на экране и  первым номером. В общем, наговорил мне много хорошего и про меня, и про  ленту. Ну что делать? Верить или нет? Очень уж хочется верить и вроде —  не может быть, а почему не может быть, как задумывалось так!!!

<...>

  • [24] Полока Геннадий, Гена — кинорежиссер и кинодраматург, постановщик  фильмов «Интервенция» (1968, на экраны вышел только в 1987), «Один из  нас» (1970), «Одиножды один» (1974), «Наше призвание» (т/ф, 1981). Ко  всем этим картинам В. Высоцкий написал песни.

8 марта 1968

<...>

... справедливости ради надо сказать: безусловно, шеф — великий человек,  пусть это везение, интуиция, телерадиолокация, все что угодно, но он  создал прекрасный театр, с репертуаром удивительным, с направлением  принципиальным, честным и живым. И в этом убеждаешься еще и еще раз,  когда смотришь чужие спектакли и сравниваешь со своими. Так уж пусть он  кричит, унижает нас, лишь бы дело не разваливалось. Ведь при одном  упоминании Таганки у людей загораются глаза, и ты видишь, как ты в этих  глазах превращаешься в знаменитость, вырастаешь в гиганта. Люди, не зная  тебя, начинают уважать заочно, за Таганку.

<...>

10 марта 1968

Высоцкий давал читать свой «Репортаж из  сумасшедшего дома». Больше понравился, но не об нем речь. Прочитал я в  метро сколько успел, и не думаю, и не помню, о чем читал, и это не  важно. Я размышляю — чего я ему буду говорить, и фантазирую, и  придумываю, и целый монолог, целый доклад сочинил о том, чего не знаю,  чего не читал. Значит, мне важен не его труд, а моя оценка.

Говорильное  мышление, т. е. мы до того изболтались, до того мы швыряемся словами,  верхушками знаний, до того в нас показуха сидит, что нам незачем и  читать что-то, чтобы начать говорить об этом «что-то». Значит, опять  важен «Я», моя говорильня, мое отношение, и мне кажется, это самое  важное для других, и удивляюсь своей эрудиции, своему умению ловко  разбирать самые сложные вещи, умению примерчики убедительные и  остроумные на ходу придумывать — т. е. импровизировать, или проще —  пустобрех и составляет главный смысл, интерес нашего общения.

Шеф  наорал на Веньку перед спектаклем. Венька заплакал. Убежал. Пил  валерьянку. Ужасно это все. Мы его жалеем больше, чем он нас. Он не  дорожит нами. Грустно.

13 марта 1968

Вчера на репетиции был Можаев:

— Отрадно  видеть… ты очень продвинулся, в основном продвинулся, в основном все  уже идет хорошо, кой-какие мелочи, но это все впереди. А так — молодец.

Любимов.  Вчера и сегодня в репетиции было много правильного.

Вечером  и ночью читал «Дворянское гнездо». Не возьму я в толк, не придумаю,  зачем, с какой стати, для чего сейчас заниматься экранизацией этого  романа. Дня заграницы? Ситуации, характеры — как-то все надумано,  красиво, не художественно, не натурально, и что можно сейчас сказать  этим произведением? Тем более не понятно, что этим занимается молодой,  талантливый режиссер, зачем он теряет время — наше дело актерское,  маленькое, делай, что дают.

Какой-то смрадный осадок от вчерашнего  спора в гримерной о Толстом и Достоевском. Как будто в изнасиловании  участвовал. Венцом рассуждений было мнение Фоменко, его точка зрения,  так сказать, что «Толстой — это, жизнерадостный рахит». И сразу всем  стало как-то не по себе, неловко, как будто каждый обмочился в  отдельности и пытается остаться в этом незамеченным.

Что это  такое? Ни в морду дать, ни плюнуть за это нельзя… Унизить человека ни за  что, ни про что, вернее, конечно, самому унизиться… Так относиться к  человеку, это себя не уважать. Количество серого вещества приблизительно  у всех одинаковое и смешно пытаться казаться умнее другого, не быть, а  именно, пытаться казаться. Вот уж действительно — образование ума не  прибавляет. Откуда в нас такой снобизм, желание непременно высказаться  оригинально, показаться этаким пупом в своем роде, что мне, дескать,  люди вокруг, когда я с Толстого шапку сбиваю одним махом, вот как я про  него могу ляпнуть. Заявить и ничего со мной не случится, раз я так могу о  Толстом брякнуть, значит сам чего-нибудь да значу. Верно Толстой  подметил: «Отчего такая уверенная интонация, наглая в глупых людях —  оттого, что иначе их никто бы слушать не стал».

И мы слушаем это,  да еще пытаемся возразить, рассудить по справедливости, грязь какая-то,  нечистоплотность, непроходимая глупость. Никто не запрещал и не запретит  рассуждать о самых великих авторитетах, никто не принуждает теперь  перед ними на колени падать, но да ведь и рассуждать надо с умом,  осторожно, с намерением добрым, а не с целью языками фортеля выписывать.

<...>

Cтрашно ездить в метро: скопище народа, и лица все серые, усталые, глаза  полусонные, фигуры придавленные — лишь бы до места скорей добраться.

<...>

15 марта 1968

<...>

Наедине с Богом… обращение к нему для обретения спокойствия,  нравственного улучшения, осознания себя как частицу его… В искренней  молитве обретается очищение, определяется компас для твоего, а  постепенно и всех дней…

Дня два-три, пока был связан с поликлиникой по проверке своей ноги,  вставал рано и ехал в метро… Боже мой! Сколько народу… все спешат,  бегут, толкаются, кричат, оскорбляют друг друга… Дышат в лица друг друга  такими запахами, а куда деваться, голова от иного выдоха кружится и  кишки выворачивает… Эти люди едут на работу — на 8 часов, а они уже  выжаты дорогой. Какие из них работники, когда они уже устали, не доехав  до дела… Господи! Куда же мы идем, к какому прогрессу…

Метро — это  жуткая мясорубка, превращающая нас — людей — в скот, напоминающая нам,  от кого мы все-таки произошли. Какая же к черту разумность наша, коль  примитивной гармонии наладить не можем. Дело наше — увеличение любви.  Это прекрасно. Ради этого и поэтому только и можно жить. Поднимается  злоба в тебе на кого-то или на что-то, вспомни, представь на мгновенье,  зачем ты послан ИМ на землю, и станет хорошо… Злость не улетучится  сразу, конечно, но она парализуется и уже не выплескивается наружу… Но и  внутри она не просто остается в том же количестве, не накапливается, а  как бы рассасывается, куда-то девается, гасится…

<...>

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded