dem_2011

Categories:

Один день в деревне

24 марта 1968

Я думаю, что поездка в деревню с Можаевым 18  февраля еще много раз будет записываться в мои тетрадки.  Непосредственно, сразу много не запишешь, да и вроде и некогда и такого  срочного для записи нет, а как проходит время и отдаляется событие, оно  компонуется, распадается на звуки, слова, мысли по поводу, запахи,  действия и становится прожитой жизнью — это уже было — символ, событие  превращается в символ, случившийся в моей жизни. А символы в памяти  держатся до конца дней. От события сохраняется ощущение, настроение —  делается либо хорошо, либо неприятно, либо весело, либо грустно. Но пока  оно — это событие — не так далеко, я кое-что запишу для хроники.

Мы  поехали по Рязанской дороге, мимо нашего дома, в маленьком  автобусе-рафике в таком составе: шофер, рядом с ним сел Можаев, как  полководец, у него шапка маршальская — каракулевая и высокая, как тумба,  папаха; сзади разместились я, зав. пост. — Салопов, художник, или, как я  буду называть его впоследствии, Мастер — Боровской, радиорежиссер,  магнитофонщик Титов Владимир Миронович, или просто — Мироныч, секретарь  парт. организации и асс. режиссера — Глаголин Б.А., финалила или венцом  этой пирамиды являлась Машка Полицеймако, единственная баба, стеснявшая  нас и мешающая вначале — но потом — душа этого небольшого ансамбля. На  всю компанию дирекция выделила литр чистейшего спирта, Салопов так был  занят предвкушением будущей пьянки, что оставил накладные, пришлось  ворочаться за ними. Ехали весело, трепались, травили анекдоты, большей  частью еврейские, Машка стесняла рассказывать, а анекдоты на 90 %  сальные да похабные. Всем было хорошо, впереди была дорога, заготовка  реквизита, экскурсия в крестьянскую жизнь, выпивка, обратная дорога.  Никто ни за что не отвечал, никто ни о чем не думал, все тяжести и  заботы остались в Москве, а теперь по обеим сторонам тянулись то лес, то  поля, проскакивали какие-то селения, и за многое время мы, запрятанные в  театр, как в нору, ощущали прелесть природы, радовались всякому  случайному кусту, дереву и открывали для себя в который раз пьянящую  силу земли и радовались ей, как малые дети…

Остановились в  Бронницах. Писатель повел нас к церкви, показал нам могилу Пущина,  повздыхали все, глядя на российскую красоту, обделанную (мочой) со всех  сторон.

Писатель.  Обратите внимание, какая неповторимая  красота, сколько церквей, соборов, часовенок стояло по деревням, селам, и  нигде похожей нельзя было встретить. И ведь на народные средства, на  общинные деньги делалось это, а сейчас — клубы, говорят, заменяют  церкви, да разве можно сравнить эту неповторимость со штампованными  проектами типовых клубов, без своей изюминки, без своей  привлекательности, холодные, неуютные, везде одинаковые… Неужели  перевелись на Руси мастера, которые из этого материала на эти же  средства по своему вкусу, по своему разумению, могли поставить дворец?  Нет, тратят деньги, материалы на безликие сараи. Раньше мастер имя свое  вписывал в свое дело, а теперь он его стороной объезжает.

Из Бронниц поехали в колхоз «Борец», что в пяти километрах от тракта. И опять писатель метнулся в сторону:

— Вон, глядите, типовые клоповники понастроили.

— Где, что?

Но мы уже проехали и не видели того, чем возмущался наш маршал.

В  усадьбе колхоза нам сказали, что председателя нет, он в Бронницах,  отдыхает, вчера закончилось отчетно-перевыборное собрание, на котором  его снова избрали председателем:

— Председатель у нас хороший, герой соц. труда, человек уважаемый… Вам надо по Вашему делу к зав. клубом обратиться…

Приехали  в клуб. На сцене работники под баян танцевали молдавский танец.  Руководила ими Валя, заведующая клубом. Мы представились ей, дескать,  артисты, писатель и т. д. Мне хотелось срочно приступить к делу, т. е.  доставать колеса, хомуты, косы и прочую необходимую утварь, но писатель  сказал:

— Валера, не торопись, успеется, времени у нас хоть отбавляй.

Мы  сели в комнате отдыха, обставленной подарками пионерских организаций  многих стран, и стали беседовать. Закурили. Не буду записывать весь  разговор, к тому же я его и не помню, но ради него, собственно, и начал я  эту запись.

Вел разговор Можаев, я сначала удивлялся, зачем он  все это выясняет, только потом, спустя несколько дней, прочитав в  «Литературке» его статью о сельском строительстве, я понял, какой гвоздь  сидел в нем тогда и что его волнует теперь. Основной вопрос состоял в  том: почему молодежь бежит в город? И заработок хороший, и клуб  замечательный, а молодежь уходит из села, в чем дело?

Валя.   Любовь. Ребята неохотно гуляют со своими, да и девчонки чужих  предпочитают. Девчонки идут на фабрики, там работа не легче, но смену  отработала и гуляй себе и замуж выйти легче.

Девчонки боятся здесь  просидеть молодость, в городе мальчиков больше, проще с любовью как-то…  А здесь попробуй, вот осень подойдет — картошку убирать, спина отстанет  с семи до семи, а руки во что превращаются, девчонкам жалко себя… А  ребята… чуть рассвело, он трактор завел и уехал в поле и дотемна,  придет, умоется и спать, отдохнуть хоть немножко, а если и вырвется  погулять, то от него мазутом разит, а девчонки на этот мазут, как на  мед, а он и копается, та не хороша, эта не такая. В общем, любовь — это  серьезная проблема.

— Любовь — причина веская, но девчонки,  допустим, бегут за ней в город, а ребята — ребятам везде любви хватает, и  все-таки в первую очередь они бегут, чуть отслужил армию и не  возвращается, а если возвратится, попьянствует, похулиганит и смоется в  город.

— Почему?

— Почему? Бесхозяйственность. Лишили  крестьянина главного, ради чего он жил в деревне, — земли, отбили у него  охоту хозяйничать самому. Отчего и труд хоть и механизировался, а  опостылел, он не в радость мужику стал. Что он имеет с того, что на  земле трудится, не хлебом сыт человек единым. Ни он земле, ни земля ему  не нужны. Что посеешь, то пожнешь, — это конкретное дело было для  мужика, а сейчас чего он сеет, чего он жнет, какое ему дело — он свои  200 рублей получит и все. Надо вернуть землю хозяину, тогда он придет из  города к ней сегодня же.

Из клуба пошли к бригадиру, женщине лет 50-ти, депутату Верховного Совета. Домик чудный, дорожки, диван, печь кафелем обложена.

25 марта 1968

Бригадирша угостила нас пирогами с капустой. Писатель и ей задал свой вопрос:

— Вы  так живете, изба у вас просторная, теплая, на берегу реки, усадьба,  огород и почему же молодежь не живет дома, а бежит в городские клоповники.

— А вы спросите их. Эй, молодежь, почему не хотите в деревне жить?

Нам позарез нужны были ухваты, чугуны, старая утварь, и кто-то из местных догадался повести нас к тете Груше, старухе лет 80.

Воистину  — Россия богата примерами разными: и золотом, и грязью, и радостью, и  слезами. У тети Груши мы и насмотрелись слез, и наслушались боли  народной.

— Где этот черт с магнитофоном, — шумел писатель, — вот что надо записывать, как народ разговаривает, а он в машине сидит.

— Т. Груша, что у тебя болит?

— Все  болит, рука выплечилась, пальцы не шевелятся, спина от жопы отстает,  бедро с места соскочило… все болит. А тут на Николу ходила в церковь, да  продуло меня, да чуть не замерзла. Меня в правление отнесли да отогрели  там, а потом привезли домой.

Изба выстуженная, грязная, черная. Бабка занемогла, и некому прийти и накормить ее, помрет и знать никто не будет.

— А где же ты так изувечилась?

— В колхозе, милый, в колхозе, а где же еще.

— Пенсию-то сколько получаешь?

— Сначала получала семь рублей, потом люди добрые добавили еще полтора рубля.

Местные  активисты шумят: — А ведь не скажет, что трудно, соседке шумнуть, она  бы до правления добежала, мы бы тебе пионеров прислали, пол помыть, дров  наколоть…

— Все сама, все сама, а теперь жалуешься.

— Да ничего я не жалуюсь, и так хорошо.

Ей однажды прислали пионеров, пол помыть, так она прогнала их…

Беднота  и запустение, даже жутко делается, кажется — мышиное царство, а под  столом и за печкой грибы растут. Кто и когда забросил ее на этот свет, в  эту пору…

— Вы не глядите, что она такая жалостливая, она совсем  недавно корову со двора свела, а то и корову держала, и молоко таскала в  Бронницы.

Наконец Мироныч пришел со своим ящиком. Записывает.  Активисты боятся свидетельства Магнитки, начинают наперебой подсказывать  бабке, что сделал для нее колхоз хорошего.

Наконец выпросили у  бабки ухват, разбитый чугун — бабка в толк взять не могла, «зачем они не  доброе собирают, а всякое говно»… А как увидала деньги, стала  упираться, отказываться, но всучили, бабка умиленная сказала:

— Я на ваши деньги свечку поставлю, помолюсь за вас.

Как знать, может и правда бабка свечку поставит, и Бог поможет нам в нашем деле.

Но  откуда при такой нищете, такое богатство икон, их много, много и  лампад, кадил, и все это по мнению писателя, а он, надо полагать, знаток  и ценитель русской старины, старинное, добротное, и по нынешним  временам дорогое необыкновенно. И на столе — псалтырь, Евангелие.  Торговались за часы. Бабка ни в какую, предлагали новые — нет.

— Вот  они у меня сейчас стоят, но когда я выздоровлю, я их сделаю, и они у  меня будут ходить… У меня сейчас глаза не видят, и руки не поднимаются, а  как выздоровлю, я их починю.

От бабки Груши поехали на конюшню.  Бригадирша опередила нас и уже шумела на подвыпивших мужиков,  собравшихся по случаю воскресенья и работы в конюховой каморке.

Бригадирша.  Кто на кобыле ездил? Почему кобыла в мыле?

— Я ездил.

— А почему в мыле кобыла?

— А я откуда знаю?

— У кого разрешения спрашивал?

— У агронома.

— Для чего брал?

— Комод Ваське привез.

— Комод  привез и кобылу в мыло загнал? Чего ты врешь? В Бронницы гонял за  водкой… Ты посмотри, она в пене до сих пор! Ресторан тут открыли.

— Вот,  мил человек, ну разве по справедливости, воскресенье — все добрые люди  отдыхают, мы работаем и выпить нельзя, это почему? И никто нам никаких  надбавок, что мы в свой отдых работаем…

— Я вижу, как вы работаете, хоть бы людей постыдились языком трепать, колхоз позорите, что люди про нас подумают.

— А что люди подумают? Что они, не люди, что ли?

— Чтобы сейчас же закрывали «рестораны» и по домам расходились, а я приду проверю, вы меня знаете.

Можаев  меня толкает в бок. Смотри, смотри, целых два Кузькина, особенно тот,  что в углу, права который качает, где же этот опять колдун с  магнитофоном?

— Мил человек, так ты запишешь про нашу просьбу, чтобы выходные нам оплачивали, заступись за нас, в самом деле?

Набили  мешок сеном, записали ржание жеребца, для чего к нему была подведена  кобыла, а потом и Маша подошла. На Машу жеребец реагировал заметно  активнее. Ничего удивительного, и Можаев потом, крепко заложив за  воротник, волновался при сближении с Машей, только что не ржал.  Вывернули из-под снега несколько колес. Теперь и самим выпить после  трудов не грех.

— Поехали в Бронницы, в ресторан, — скомандовал  командор Можаев. По пути остановились у тех кооперативных домов,  которыми возмущался писатель по дороге сюда. Эти дома двухэтажные,  блочные, стояли в ряд одноликие, как тридцать три богатыря, каждый на  две квартиры. Квартиры эти предлагались колхозникам в кредит, и каждая  из них стоила не больше, не меньше, 6,5 тысяч. Усадьбы рядом почти  никакой, а огород давали на пашне. Этим-то бестолковым строительством,  этой кастрацией крестьян и возмущался писатель, считал этакое  хозяйничанье по кабинетным рецептам основной причиной бегства молодежи в  город и трудное положение с рабочей силой в деревне. И вообще —  отношение города к крестьянину, крестьянина к земле и к городу — все эти  дела и заботы крестьянские кровно волновали нашего командора. И  вызывали в нас уважение и зависть, потому что мы видели перед собой  человека, одержимого благородным делом, бескорыстным рыцарем и  защитником земельного житья-бытья.

В ресторане пили спирт, пиво,  пели песни… и опять наш командор был на высоте, такие ноты гвоздил, так  задушевно выпевал русские мелодии, ей-богу, Федор Ш. позавидовал бы, а  голосина какой — звучный и красивый, просто мощный. Подходили какие-то  мужики, целовались с Можаевым, пели, он опять меня толкал: — Гляди, еще  один Кузькин, это, пожалуй, ярче всех, запоминай, вот как играть народ  надо… Вашего бы Любимова сюда, посмотрел бы он жизнь русскую… А то все в  своем кабинете штаны протирает, какие-то люди вокруг него вьются… В  такси и домой. Так закончился этот удивительный день, который я,  конечно, не во всей подробности и яркости записал, но который впечатался  в мою память на всю жизнь.

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded