dem_2011

Category:

Два дня битвы за сохранение Любимова, за сохранение театра

20 апреля 1968

<...> 

Сегодня прогон шел грязнее, с  накладками и текстовыми и особенно техническими. Были «друзья театра»:  Логинов, Толстых, Марьямов, Эрдман с женой, критикесса из управления и  сама мадам Целиковская. Это ответственный момент. Почему я боюсь жену и  тещу главного больше, чем его самого? Она смеялась. Но не на меня… А  жаль… Хотя не очень. Очевидно, это слабость моя нравится женам великих  людей.

Жена Эрдмана.  Кузькин чудо. — И своей соседке: — Ведь правда, очень хорошо? — И соседка, кажется, согласилась.

Лена Толченова   (жена Васильева). Валерка, я тебя поздравляю, ты мне доставил вчера  такое удовольствие, я впервые тебе это говорю. Один из всего этого… прям  до слез. Молодчина, прекрасная работа…

Критикесса.   Удивительно точное попадание исполнителей первых ролей… Золотухин — о,  это большая удача и театра и его самого… талантливая работа… А те, кто  ему противостоит, марионеточность исполнения, талантливо, но не живые  люди. Райком — это не живые люди — марионетки…

Любимов.  Я с этим буду спорить… а Смирнов, а Колокольников?? Разве это не живые люди?

Критикесса.  Эти двое — да… но мое дело заметить… а ваше — прислушаться, я не вижу тут повода для полемики.

Толстых.   Меня смущает музыкальное однообразие, громоздкость стульев, и по-моему,  это неудачная находка… И вот Золотухин. Он работает здорово…  Изобретательно и по внешним ходам, и по внутренним, и он набирает весь  спектакль силу, потом суд и дальше провал… характер не вырастает к  финалу, а мельчает… Скорее всего, это драматургический просчет. Вся  финальная часть топчется на месте… ничего не происходит.

Эрдман.   По-моему, очень интересный спектакль… Какие-то мелкие доделки еще нужно  будет сделать, убрать две-три частушки, они надоедают и действуют по  инерции на ощущение от всего…

Меня он поздравил лично. Рядом стоял  Смирнов, я думал — протянет он ему руку или нет? Нет, не протянул. А  мне сказал: «Очень интересная, настоящая работа… Мелкие недоделки… но  это когда разыграешься, подпустишь, а в целом очень, очень хорошо…»

Венька.  Суд и Счастье, Валюха, гениально. Я смотрел только конец.

Высоцкий.   Твоя работа меня устраивает на сто, ну, на 99 %. Валера, это  грандиозно, то, что ты делаешь, ты иногда делаешь такие вещи, что сам не  замечаешь… очень хорошие места с плотами, «суд», «счастье», «пахота»  вообще это твоя удача и Петровича.

Володя говорил много и так хорошо и трогательно, что я чуть не разревелся.

<...>

24 апреля 1968

Два дня битвы за сохранение Любимова, за сохранение театра. Все встали грудью, как один, как сплошная стена.

Наступило  тяжелое для театра, для всех нас время, и вот оно-то и определит наши  индивидуальные человеческие и гражданские позиции, проверка на вшивость  пришла.

У меня нет желания эти дни описывать подробно, по часам,  хотя, может быть, это-то и будет самым интересным для потомков, коль они  начнут разыскивать нас. Запишу, что придет, застучит в память. Сразу  такое событие, да оно еще и назревает к тому же, не охватишь глазом, не  оценишь чувством, не сообразишь по ходу.

Первый день — 22 апреля —  день слухов, исходит из гл. квартиры, в основном от жены — жена не  станет врать, — слухи подтверждаются еще кем-то посторонним, поднимается  шухер, народ хочет найти козла — директор и заместитель — собирается  ком. открытое собрание, я секретарствую, Венька председательствует,  выносится решение.

Поносят Дупака, Улановского, приходит Дупак.

— В чем дело? Почему не пригласили меня? Я пока директор, член партбюро…

— Здесь критикуется ваша работа…

— Я бы вам объяснил, вы пользуетесь какими-то слухами…

Венька  предлагает подвести черту. Дупак просит слова. Голосуем. Слова не дают.  Он начинает кипятиться. Уговорил, дали слово… Просит ознакомить с  протоколом. Объясняем на словах; видно, как его страшно интересует, кто  именно и что в подробностях говорил. Уже потом: — Дайте мне протокол, я —  коммунист, я имею право контролировать действия ком. организации.

Протокол не у меня. Он у Киселева. Киселев посылает его к Губенко, Губенко говорит, что потерял ключи…

— Какие ключи?

— От места, где лежит протокол.

Решение  отпечатываем на машинке. Передаем его в партбюро. Дупак звонит Шабанову  (читает по тел. нашу бумагу). В три часа они уезжают в райком.

Первые  слова Шабанова, как появились наши деятели: — Что там у вас, Славина  руководит театром? Вы даже не знаете, что у вас происходит собрание.

Почти никто не уходит из театра. Митингуем, готовы на все: положить заявление об уходе, массовый уход, забастовка.

— Без права поступления в театры Москвы и Ленинграда. — Готовимся в таксисты.

Вечер.  «Десять дней». Антракт. Труппа собралась в большой гримерной. Приходит  Дупак, Глаголин, Голдаев — члены бюро. Труппа требует ясного разъяснения  о положении дел, о судьбе гл. режиссера. Я пишу.

Глаголин.   Сегодня было ком. собрание, которое приняло резолюцию, в которой  просило партбюро разъяснить положение дел и прекратить распространение  зловредных слухов о снятии Любимова.

1. Репетиции сп. «Живой»  прекращены с ведома Ю.П. Сначала хотели вывесить приказ, но Ю.П.  попросил этого не делать, написал докладную записку, где заверил  партбюро, что они с автором будут дорабатывать литературный материал,  чтобы усилить, уточнить его идейную направленность.

2. Насколько  мне показалось, некоторые товарищи сомневаются в деятельности бюро.  Напомню, что все спектакли обсуждались и принимались бюро, и бюро вперед  всех отвечает за все события. Я хочу сказать, никаких расхождений с  Ю.П. нет, бюро поддерживало и будет поддерживать парт. линию гл.  режиссера.

3. Сегодня я и Дупак были у Шабанова. Т. Шабанов сказал: «Приказа о снятии нет, и вопрос так не стоит».

4. В  трудное для театра время, защита театра состоит не в анархии, а в  выдержке и организованности, в разумности поведения, поэтому я думаю,  что все наши действия есть одного плана — в защиту Ю.П.

Я призываю  всех к выдержке и разумному поведению. Сегодня Родионов подтвердил еще  раз: приказа нет. Завтра будем разговаривать с Шапошниковой.

Голдаев.   Мы приняли решение. Расхождений с гл. режиссером у п. бюро не было.  Завтра бюро соберется еще раз, с учетом завтрашнего совещания. Нужно  единство в позиции всего коллектива и у нас, у бюро партийной  организации с позицией ком.  собрания расхождений нет.

Сабинин.  Приказа нет, все в порядке. А что есть? Что значит «трудное для театра время»?

Губенко.  Мы благодарим парторга и директора за сообщение коллективу о положении дел.

После  спектакля: Ю.П. будет на совещании, хочет выступить, просил вас  подготовиться, тоже выйти и спокойно по бумаге прочитать. Вести себя  сдержанно и достойно.

До двух часов ночи я готовил речь. Утром переложение на машинку в двух экземплярах, с выражением прочитал жене и теще, одобрили.

Шеф  ходил перед Ленкомом взад-вперед, как разминался на ринге, похож был на  какого-то зверя, может быть, льва, который, не обращая внимания на  зрителей, сосредоточенно вдоль решетки туда-сюда. Подъезжали, подходили  артисты, здоровались друг с другом и почему-то по одному подходили к  шефу, как за указанием перед смертельной операцией, как будто шеф  говорил каждому свое, другое… всем же он говорил одно: — Спокойствие и  выдержка. Поддержите, если не будут давать слова.

Докладывал балбес Сопетов, первый заместитель начальника управления.

— 61 спектакль, по количеству хорошо, по идее не так хорошо и правильно.

— Еще Энгельс так мечтал о драматургии.

— Почему  такая страсть показывать теневые стороны, унылые, грустные… А где же  произведения, зовущие вдаль, к светлому коммунизму, вселяющие  уверенность, а не сомнения, и растерянность, грусть у камина…

— Театр Ленинского комсомола вернулся к молод. теме и занимает достойное место среди молодежных театров.

— Наметилось повторение опасных ошибок в театре на М. Бронной, которые имели место в театре Лен. Комсомола.

— Повысить и укрепить роль директора театра, как партийного руководителя, призвал нас исполком Моссовета.

— Советский труженик получил теперь больше времени для культ., отдыха, и мы должны его этим отдыхом обеспечить.

— Будьте покойны, они этот график с ком. пунктуальностью выполнят.

Сопетов косноязычил в микрофоны час, а Ленин с задника кричал на трибуну.

Прения…  Верх идиотизма, глупости, серости… Все заранее подготовлено, известно,  кто и о чем будет говорить… На трибуну выходят люди, которые ни о чем  серьезном, интересном не могут сказать — профсоюзные деятели — Розов,  Баркан, Некрасов.

Розов.  Тем, кто вышел сейчас из зала, Советская власть ничего не дала.

Баркан.   Почему никто здесь не говорит о наболевших вопросах… цыгане —  неорганизованный народ, спек. про войну, как цыгане… театр ездил в мире.  Это очень серьезные вещи, почему никто не говорит об этом… Я скажу…  Даем прибыль и не можем ее использовать. Я не могу сформировать труппу,  как нужно… устарели формы театра, произведений. Я кончаю, я кончаю…

На следующий день он вступил в партию.

Некрасов.  Давайте встретимся с драматургами. Нет хороших пьес, в чем дело…

20 мин. упрашивал организовать встречу с драматургами — паразит, идиот, прости Господи.

Верченко сказал об идейной бесперспективности театра на Таганке.

Любимов.  Кому приготовиться следующему?

Родионов.  После выступления т. Верченко я все скажу.

Родионов.  На этом разрешите собрание считать закрытым, подвести черту и зачитать резолюцию.

Любимов.  Я прошу слова.

Родионов.  Все, Ю.П., совещание закончило свою работу… и у меня нет ни одной записки… нет, есть одна анонимная.

Любимов.  Анонимных записок не читаем.

Родионов.  Тут с одной Таганки записалось 6 человек, вы что же хотите, чтоб всем дали слово?

Поднимается шухер.

Выкрики. Сабинин.  Разве вы не видите, какая пропасть лежит между вами и залом? И вы нам оттуда несете глупость…

Золотухин.  Коммунисту не дают слово.

Выскакивает Губенко.  Товарищи, я хочу зачитать резолюцию ком. собрания.

Родионов.  Тов. Губенко, я прошу Вас не делать этого.

Губенко начинает читать. Его перебивает в микрофон Родионов, зал орет.

Глебов.   Губенко, сядьте! — Дупак сидит с ними, деятелями театра Станиславского,  их парторг брызжет пеной, вскакивает с места, беснуется… Куролесина  начинает читать резолюцию… «Указать т-ру на Таганке на идейные  недостатки спектаклей «Послушайте» и «Павшие». Ее перебивают…

Васильев.   Вы нарушаете нормы ком. партии — нормы демократического централизма. Вы  выслушали только одну сторону, почему вы не дали ответить ком. Любимову  и выносите резолюцию… Вывести их из зала…

— Думаю, что не будем прибегать к таким мерам.

Куролесина сбивается, заплетается, но дочитывает резолюцию.

Родионов.  Дополнения к резолюции будут?

Стоит Любимов с протянутой вверх рукой. Пауза. Зал замер. Как быть теперь?

Родионов.  Я еще раз спрашиваю по резолюции совещания — дополнения, изменения будут?

Любимов стоит с протянутой рукой: — У меня замечание по резолюции.

Родионов. Слово по резолюции имеет Любимов.

Ю.П. отправляется к президиуму.

— Ю.П., вы можете с места.

— Нет, уж позвольте мне воспользоваться трибуной.

Выходит  на сцену, кланяется каждому из президиума, ему никто не отвечает.  Становится за трибуну, не торопится, вытаскивает из грудного кармана  несколько листков, отпечатанных на машинке.

— Я не задержу вас, товарищи, здесь ораторы превышали регламент, я уложусь в отпущенные 10 мин.

Надевает очки.

Родионов.  Ю.П., я еще раз Вас прошу говорить замечания по резолюции.

Любимов   (указывая на талмуд речи в руках): — Здесь все есть. Не откажите мне в  стакане воды. — Ему наливают воды. Он медленно делает несколько глотков.  Зал замер. Все чувствуют, что происходит что-то невиданное, ловкое и  прекрасное, и восторг заполняет наши таганские сердца. Шеф начинает  говорить. Говорит по бумажке, говорит тихо, красиво, не торопясь.  Спектакль, он давно не играл и теперь делал свои смертельные трюки  элегантно, и внешне невозмутимо: — Дорогие товарищи!!! — и попер…

Зал  вымер. Не только муху, дыхание собственное казалось громким. Ленин и  Горький — только их высказываниями аргументировал шеф свои мысли.  Приводил цитаты из рецензий, опубликованных в свое время в центральных  органах партийной печати: «Правда», «Известия», «Ленинградская правда»,  высказывания, впечатления от спектаклей театра рук. ком. партий соц.  стран. Вальтер Ульбрихт, Луиджи Лонго, Пауль Шапиро и пр. Речь была  продумана в деталях, и шеф потрудился над ней изрядно. Это была речь  эпохальная, речь мудрого политика, талантливого полководца, войско  которого только что бузило в зале.

Я не узнал прежнего колкого,  ехидною, осмеивающего, парадоксального, бьющего на эффект человека. Это  стоял постаревший, помудревший, необыкновенно дальновидный, спокойный и  уважительный деятель сов. театра, подтверждающий своим поведением и  речью то огромное уважение, преклонение и культ, которым он пользуется  на Западе и у прогрессивных людей нашего Государства!

<...>  

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded