dem_2011

Category:

Любимов: «Артисты — народ эмоциональный: излили свои эмоции и успокоились»

30 апреля 1968

Райкомовские работники тащили икру красную,  дефицитные продукты, консервы, это комсомольские деятели, а что тащат  партийные, можно только догадываться… Полные авоськи, на работу с  мешками ходят… Нельзя все безобразия отдельных товарищей переносить на  всю власть, но Ленин пил морковный чай, он не хотел один пользоваться  достатком, отдавал детям голодающим, а эти паразиты себе тащат, да еще  суетятся, чтобы посторонние не заметили, как они банки делят и в сумки  напихивают.

Директор секретарше:

— Марина, почему вы мне ничего не рассказываете, вы же общаетесь с артистами, знаете, о чем они говорят.

— Я считаю, Н.Л., что Вы неправильно себя вели в этой ситуации.

— Они меня хотят съесть, передайте им, что я несъедобный.

Любимов.   Во-первых, он занимается плагиатом, до него это сказал Товстоногов.  Во-вторых, передайте ему, что такую падаль, как он, никто жрать не  станет.

Директор переводит секретаршу в гардеробщицы.

Вот  как примерно выглядели события последней недели. Я не думаю, что мы  чего-то не так сделали. Нет. Все было оправдано и допустимо, а главное,  если постараться вникнуть и понять, мы на 100 % правы. А если что — так  ведь даже убийце находятся смягчающие обстоятельства.

«Живой» не репетируется.

Шеф.   Не обижайся, Валерий, видишь, время такое, надо отступить, но ты не  засыпай, держи роль под парами, ситуация может измениться в любое время.

<...>

Любимов.  Артисты — народ  эмоциональный: излили свои эмоции и успокоились. Надо учиться конкретно  действовать и на сцене, и в жизни. Дупак распустил своих людей:  Улановский тес со склада увез к себе на дачу, Солдатов вообще  проворовался, сам директор — аморальный тип, жил с буфетчицей, обманывал  дочь легендарного народного героя.

«Но ведь и монахи — люди,  Согредо», — говорит Галилей, так и директор тоже человек. Бога не надо  забывать. Жена новая трудно рожала; повезли ее на кесарево сечение, а  как узнала, что с ним плохо (его увезла неотложка домой, машина его  третий день стоит у театра, еще нахулиганит кто-нибудь), так у нее  начались схватки, и родилась дочь, слава тебе, Господи. Да если с другой  стороны разобраться, не так уж он виноват окажется. У него такой  характер, такая тактика осторожная, подпольная. Говорят, стучал, но ведь  что понимать под этим, а потом мало ли что говорят. Говорят, и Любимов —  стукач, на кого только, на самого себя? Любимов ненавидит Дупака, за  что, не пойму. Шеф — человек крайних убеждений, резких. За свой позор на  райкоме он платит той же мерой. Но он не играет в поддавки, он не  принимает их игры, он навязывает свою, поэтому можно обвинить его во  всех смертных грехах и в зазнайстве (вообще, идиотское слово, когда оно  появилось в лексиконе, по-моему, с пресловутой теорией винтиков усатого  императора, кто не хотел быть винтиком, того награждали этим званием и  отправляли в не столь отдаленные места. Разве можно было раньше сказать,  что Пушкин зазнался… или Шаляпин. В то время поощрялось стремление  человека выделиться, прославиться, возвыситься — разумеется, благородным  делом, благородными порывами), и в ослушании распоряжений райкома, и в  тенденциозном выборе репертуара — но только не в отсутствии точной  полит. программы, в отсутствии принципиальности, партийности и пр.  Любимов прославил театральное дело нашей страны, за свое существование  четырехлетнее Театр на Таганке стал любимым приютом интеллигенции и  думающей молодежи.

На Западе культ Любимова, не у нас, не на  Таганке, в чем нас обвиняют комс. деятели, тем самым пытаясь внести  раскол, посеять бурю, и не в России, а на Западе, как всегда, Европа  оценивала наших гигантов значительно раньше и сильнее, чем мы сами…

Любимов  может ошибаться и наверняка много раз это делал, но он не сворачивал  никогда в сторону, он не перестраивается на ходу, что от него требуют  политиканы. Он ведет свою команду по тому компасу, который выбрал  вначале, который подсказали ему его воля, ум, сердце и огромное  количество умных по-настоящему людей, не суетившихся никогда перед  властями, а руководствовавшихся общечеловеческими истинами в своей жизни  и творчестве. И не зря Эрдмана называют отцом эстетической и этической  платформы театра на Таганке. И смешно, если не печально, услышать про  Любимова, что он зазнался. Чушь и больше ничего.

Дупак  скомпрометировал во многом себя. Нельзя отказать ему в доброте,  мягкости, ни один директор не стоит так близко к артистам вообще и людям  театра, как он. Это-то его и может погубить, если не погубило. Ни один  директор не позволит разговаривать с собой так, как это делаем мы, без  году неделя слезшие со школьной скамьи. Дупак делал прописки, добивался  жил. площади, повышал зарплату, заботился совершенно искренне о своих  подчиненных, но… авторитет Любимова, создателя театра, слава которого  греет всех, кто в нем и кто рядом, непререкаем, и если он пошел в  открытую на Дупака — труппа ринется за ним и даже не захочет понять, в  чем, собственно, виноват Дупак. Она, как толпа, которой указали  виновного, дали козла, на которого можно выплеснуть злость, накопившуюся  по разным причинам и поводам, спустить газы. И нельзя было ему  отказываться от слова на последнем собрании: что значит, не готов, театр  неделю бьет озноб, а руководитель не готов к ответу, значит, он не  готовился сказать ничего в защиту или оправдание и на обвинение балбеса  Сапетова на активе? Как же можно так?! Он понял, что артисты под него  копают, и ему стало плохо. Пусть он не хорохорится, что несъедобен, он  человек, и работать с коллективом, который не хочет тебя, не доверяет и  не постесняется в лицо ляпнуть всякую гадость — нет уж, увольте…  Петрович зеленеет, как видит Дупака и его дружину — Улановского и  Солдатова.

Я не справил праздник «Живого» в этой весенней книге  размышлений. Приходят, лезут на ум сравнения: внематочная беременность,  аборт, кесарево сечение, застрял в горловине плод, обрезана пуповина и  плод засыхает в чреве, в общем, черт-те что приходит на ум. Сбит темп,  противник взял минутку, чтоб я засбоил, потерял ритм и уверенность.  Четыре месяца дьявольского напряжения — и вот остановка, антракт,  неожиданность статики разрывает аорты, прекращает сердце. Кто-то ждал  хитрый, чтобы вдарить влет. В тот миг, когда я уже начал токовать и  закрыл глаза от удовольствия, как глухаря, подсек опытный ствол. Не  убил, но ранил всерьез, и будет ли еще звенеть так сталью голос, когда  заря вернется. Всякая глупость лезет в голову, но что делать, когда это  не гайки точить, которые и с похмелья можно. Но я верю, будет на моей  улице праздник. Главное, помнить Бога всегда и стараться не озлиться,  что бы ни случилось, какие бы козни ни строили мне люди — любить их.  Тогда и Фомич мой будет христианином.

Подбиваю подать апелляцию в  ЦК комсомола. Нападение — лучший способ защиты. Даже если мы ничего не  добьемся, мы покажем, что нам дорога честь организации, и мы не хотим  мириться с пятном, которое на нее легло.

Дупак болен. Собрание отложено до его выздоровления. 16 мая отчет комиссии на бюро райкома о работе театра.

Не  надо сейчас собирать собрание, оно выльется в скандал, в склоку вокруг  дирекции, а это только на руку тем, кто жаждет прекратить Таганку. Надо  затихнуть, уйти в подполье, подождать, чем кончится проверка, и тогда  бабахнуть.

Полмесяца нас не спасут, а хорошего скандала между  руководителями достаточно, чтобы кого-то из них заменить, а это  равносильно смерти театра, потому что, если что, на место Дупака  наверняка придет такой жлоб, которому до фонаря все, и Петрович сам  бросит все к чертовой матери, потому что и он ведь человек, а они все  ведут к этому, играют на его нервах, паразиты, вместо того, чтобы в  ножки поклониться славе русского театра.

<...>  

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded