dem_2011

Categories:

Фурцева: «Судить вас надо за этот спектакль»

Фурцева: «Судить вас надо за этот спектакль»
Фурцева: «Судить вас надо за этот спектакль»

6 марта 1969

И был последний день Помпеи
Для русской кисти первым днем!!! 

Встал  рано. Зайчик проводил меня, сообразил мне завтрак кофе. Я сделал  зарядку, хотя плохо спал ночь. Помолился и пошел… в церковь. Внизу  службы не было, замок. Я пошел наверх — там отпевали старушку. Помню,  кто-то спросил: — Как звать? — Анной. Меня попросили помочь перенести  гроб и сверкни у меня шальная мысль — А не Федота ли, моего Фомича  отпевают сегодня?! Не его ли я провожаю сегодня в последний путь, не его  ли в гробу перенес? Купил свечку, поставил перед распятием, попросил  Бога за Кузькина, за Любимова, за семью, за театр. Сейчас уж думаю —  может, много попросил? Надо было поскромнее быть. Но вышел с хорошим  сердцем и с ясной головой, и, главное, спокоен был, как усопшая Анна,  царство ей небесное, земля пухом!

Всех собрал шеф в зале, как перед боем, такое всех охватывало волнение и озноб.

— Не  ждите никакой реакции, предупреждаю — будете играть как при пустом  зале. Это и ничего, проверим себя, играйте для себя, обычная репетиция,  играйте в свое удовольствие, заряжайтесь от партнеров, как будто  четвертая стена — она как раз сегодня и будет.

— Ну, неужели они не живые люди, ну хоть что-то, где-то должно их прошибить.

— Не  надейтесь и не обольщайтесь, поверьте моему опыту. Глядите иногда на  меня… я показываю рукой так, где поднять ритм, где осадить, по моему  виду вы поймете, как идет. Ну, с Богом!

Перед этим стоял шеф со  мной на сцене и волновался, суетился, чего-то молол не относящееся к  делу. Я старался от него смыться, уйти от общения, чтобы не задрожать.  Он поднял руки кверху: «Господи! Ну, есть ты там или нет? Помоги!» —  «Есть». Шеф наивно переспросил: — Есть?

И грянул бой… У меня  пошло, я быстро успокоился и потащил весь обоз за собой. Временами  глядел в зал. Закшивер отвернулся от сцены, записывает что-то. Ищу  глазами незаметно Катю… не нахожу. Друзья сидят рядом, беспрестанно оба  курят, друг от друга прикуривают, сигаретки не гаснут. Иногда шеф  реагирует, но остается в дураках — никто не поддерживает. Зал как будто  вымер, 40 человек живых сидит в зале, а мы играем будто для кресел.

Кончился  первый акт, ребятишки сказали: — Антракт. Подбегает шеф: — Кто научил  их говорить «Антракт»? Я научил и они уж давно это говорят, но… не успел  я уйти со сцены, слышу женский голос:

— Автор! Это вам нравится?

— Да, и даже очень.

— Секретаря партийной организации позовите.

…И началось. Это безобразие, это неслыханная наглость. Нет, это не смелость, антисоветчина, ничем не прикрытая и т. д.

Я  сиганул наверх, быстро переодеваюсь, проверяю реквизит и бегу на начало  второго акта, а в зале истерика Мадам. Я накрылся корзиной, слушаю и  ушам не верю, чего говорят взрослые люди, в чем нас обвиняют. Шепчу Зое —  начинай.

Был такой момент в ругани, когда казалось, что не  хватает маленькой капли, чтобы Мадам хлопнула дверью и выскочила как  ошпаренная со своею свитою из театра.

А в театре холод, ей принесли шубу. Слышу, она проворчала: «Ну, — давайте, досмотрим».

Шеф  пошел за кулисы. Можаев, слышу, ищет меня. Я через сцену к ним, они в  зал, а я на место. Я понял, что нам хана, но это не сбило меня с толку,  только злость молодецкая разыгралась, а в голове фанфары — И был  последний день Помпеи для русской кисти первым днем. И такое было  чувство, будто еще веселее дело пошло у нас во 2 акте. А суд просто  гениально, вот так, мы ответили четвертой стене.

Переоделся, наши уже все прильнули к репродукторам, как молодогвардейцы, продолжение базла.

— Ну, это другая пьеса, но все равно, конец этот не спасает всего спектакля, он какой-то нарочитый…

— Это болото.

Можаев.  Вы, товарищ За… шкивер, болото при себе оставьте, болото он мне будет приписывать…

Молодогвардейцы ахали от эрудиции, от смелости Можаева, нашего дорогого человека. Как он от них отлаивался, почти один!!

Действительно,  один в поле может быть воин, если он богатырь. У меня тряслись руки. И  потом не до этого было, меня все поздравляли, целовали, я было вытащил  ручку с книжкой записывать, да где там, не успевал восторгаться  репликами Можаева, поражаться глупостью и скудоумием наших «вождей» и  прикуривать беспрестанно.

Владыкин с истерикой в голосе: — Мы  давно нянчимся с тов. Любимовым, стараемся всячески помочь ему,  по-хорошему смотрим, советуем, просим, ничего не помогает — тов. Любимов  упорно гнет свою линию, порочную линию оппозиционного театра. Против  чего вы боретесь, тов. Любимов?! Вы воспитали аполитичный коллектив и  этого вам никто не простит. Сегодняшний спектакль — это апофеоз всех тех  вредных тенденций, которых тов. Любимов придерживается в своем  творчестве. Это вредный спектакль, в полном смысле — антисоветский,  антипартийный.

Можаев.  Это ваша точка зрения?

Владыкин.  Да, моя.

Можаев.  А моя точка зрения противоположна вашей, вот и давайте, пусть нас рассудят.

Фурцева.   Я ехала, честное слово, с хорошими намерениями. Мне хотелось как-то  помочь, как-то уладить все… Но нет, я вижу, у нас ничего не получается!  Вы абсолютно ни с чем не согласны и совершенно не воспринимаете наши  слова.

Она все время обращалась к Можаеву: — «Дорогой мой», к Любимову — «Дорогой товарищ».

Фурцева   (на Можаева). Дорогой мой! Вы еще ничего не сделали ни в литературе, ни  в искусстве, ни в театре, вы еще ничего не сделали, чтобы так себя  вести.

Любимов.  Зачем Вы так говорите, это уважаемый  писатель, один из любимых нами, одному нравится это, другому то, зачем  уж так огульно говорить об одном из лучших наших писателей.

Можаев.   Е.А.! Я пишу комедию, это условия жанра, чтобы отрицательные персонажи  были карикатурны, смешны. Они так и написаны, они так и играются. Если  бы это была драма или что-то другое, разговор был бы совершенно иной. Но  я писатель, я пишу комедию про плохой колхоз… мы должны высмеивать наши  недостатки, вырывать и искоренять их… Спектакль поддерживает тех людей,  которые собрали и провели мартовский пленум. Он очень много изменил в  жизни нашего крестьянина, колхозника.

Фурцева.  Какая же  это комедия, это самая настоящая трагедия! После этого люди будут  выходить и говорить: — Да что же это такое, да разве за такую жизнь мы  кровь проливали, революцию, колхозы создавали, которые вы здесь  подвергаете такому осмеянию. За этим очень много скрыто и понятно. А эти  колхозы выдержали испытание временем, выстояли войну, разруху… Бригадир  пьяница, председатель пьяница, пред. райисполкома — подлец.

Можаев.  Какой же он подлец?..

Фурцева.   А как же иначе, его позвали к телефону — вы разберитесь. Да какое он  имеет право, будучи на партийной работе, так невнимательно относиться к  людям… Я сама много лет была на партийной работе и знаю, что это такое,  партийная работа требует отдачи всего сердца к людям.

— Вы были хорошим работником, а это работник другой…

Можаев.  Ну, хорошо, вас смущает председатель, а Кузькин вас не смущает?

Фурцева.  Нет.

Можаев.   Ну, так в чем же дело? Это мой главный герой, в нем вся идея, весь  смысл — побеждает Кузькин, простой крестьянин, побеждает его правда. Вот  если бы победили отрицательные персонажи — это была бы трагедия. На  стороне Кузькина партия, она повернула на другую основу жизнь  крестьянина нашего колхозного…

Кто-то.  Спектакль весь сделан так, что не партия помогает Кузькину, не ее меры, а его собственная изворотливость и случай…

Фурцева.  Один хороший человек в спектакле — и все его бьют, давят, ведь жалко его становится, ему всячески сочувствуешь…

Можаев.  Ну и правильно. В этом и мысль авторская, а кому же сочувствовать — Мотякову, что ль?

Фурцева.   А как вы говорите о 30-х годах? 30-ые годы — индустриализация,  коллективизация, а вы с такой издевкой о них говорите. Нет! Спектакль  этот не пойдет, это очень вредный, неправильный спектакль. И вы  (Любимову), дорогой товарищ, задумайтесь, куда вы ведете свой коллектив.

Любимов.  Не надо меня пугать. Меня не раз уже снимали с работы, не беспокойтесь за меня — я себе работу найду.

Родионов.  Никто вас, Ю.П., не снимал, вы сами себя снимали и трезвонили об этом по Москве.

Любимов.  Вы звонили, вызывали людей, уговаривали пойти их на мое место. У меня есть свидетели.

Родионов. Мало ли кто кого вызывает и зачем. А сняли вы сами себя и раззвонили по Москве.

Кто-то.  Критика критике рознь. Нагибин поднимает в «Председателе» те же проблемы, но под другим углом.

Можаев.   Вы мне про Нагибина не говорите, я знаю эту историю лучше вас и  «Председателя» не выпускали. Но Хрущев сказал и вы подняли руки,  проголосовали единогласно — «Председатель»… И здесь могут тоже  разобраться и поправить…

Фурцева.  Даю вам слово, куда бы  вы ни обратились, вплоть до самых высоких инстанций, вы поддержки нигде  не найдете, будет только хуже — уверяю вас.

Любимов.   Смотрели уважаемые люди, академики. Капица… У них точка зрения иная, они  полностью приняли спектакль, как спектакль советский, партийный и  глубоко художественный.

Фурцева.  Не академики отвечают за  искусство, а я. Академики пусть отвечают за свое дело, они авторитеты в  своей области… Товарищи! Может быть есть другое мнение о спектакле,  может быть, кому-нибудь спектакль понравился?

Пауза. Робкий голос из зала: — Мне понравился.

— Кто это? А, Вознесенский, ну это понятно.

Андрею не дают слова. Можаев возмущается:

— Между  прочим, это лучший советский поэт. Почему это тов. Зашкиверу можно  говорить, иметь свое мнение, а Вознесенскому нельзя? Что же — руки по  швам и кругом?..

Вознесенский.  Я смотрел репетицию этого  спектакля 4 раза. Я считаю, что это глубоко русский… национальный  спектакль. Удивительно поэтический во всех компонентах и глубоко  партийный. Он показывает удивительно убедительно и оптимистично, что  русский народ живет и никогда не пропадет, что бы с ним ни делали  чиновники.

Фурцева.  Вот спасибо, а мы-то думали — пропадет русский народ. Спасибо вам за веру в русский народ.

Фурцева  (Можаеву). Не думайте, что вы такой борец за правду — «шестидесятник».

Владыкин.  То, что я сегодня увидел, это пошлость, политическая пошлость.

Кто-то.  Откуда у Кузькина такие рассуждения о счастье?

Можаев.  78 страница «Нового мира» № 6, 1966 г.

Фурцева.  А вы читали сегодняшнюю «Правду» о «Новом мире» и во вчерашней «Литературке» статья…

Любимов.   Есть и хорошие статьи о «Новом мире». Статьи бывают разные. А кому не  нравится «Новый мир», пусть читает «Октябрь», возьмет березу, поднимет  его и пусть любуется, а нам нравится «Новый мир».

Мишка Чаусов был, вякал чего-то про свою Белоруссию… как из пулемета застрочил…

Можаев.  Подождите, подождите, вы своими словами можете…

Мишка.  Пожалуйста… — и запутался.

Можаев.  Ты еще молодой, а так рассуждаешь, молод ты еще.

Фурцева.  Судить вас надо за этот спектакль.

На  этом я перейду к освещению дальнейших событий, что припомню — допишу.  На второй акт Кате принесли шубу. В первом ей жарко было, во втором в  озноб бросило. Когда все разошлись, остался Родионов и вступил в  полемику с артистами. Славину обозвал аполитичной, я ему при этом  ввернул — Как Закшивер отвернулся и записывал, мы живые люди, есть элем.  вежливость — надо посмотреть начало — ушел и Родионов, мы остались  одни.

Любимов.  Надо одно дело сделать все-таки — подать на них в суд, чтобы они оплатили наши расходы — автору, художнику.

Можаев.   А мы это дело пропьем. Пошли в буфет, там министру чай приготовили, но  ей и без чаю было тепло. Она не отведала нашего чаю, пошли попробуем  министерского чаю, им по-особому заваривают.

Пошли, сели за стол,  набрали коньяку, водки и ну с Можаевым петь — «Мороз» и т. д. Наконец  артисты посмотрели, как великий писатель поет. Машка снимала.

Приехали  домой, дома отец ждет. Сели, выпили, я рассказал ему как мог. Ну, разве  он может против члена ЦК что иметь-говорить, ученый. Спел ему «За  высокой тюремной». Наконец-то я взял балалайку.

— Вас за одно это надо посадить. Такую мрачность разводите, и т. д.

Нет,  отец не поймет, вернее, не скажет. Сердцем-то он не может не понять.  Он, конечно, на стороне сына, потому что чувствует правду, но  разобраться трудно и он на всякий случай держит сторону Фурцевой.

Вечером,  в 10 играл «Антимиры» — за рояльчик держался, к концу отошел. В те дни  6, 7, 8 так все попадало, что по два спектакля было, либо репетиции  утром, а вечером играть.

Отец ездил с тещей по магазинам, кое-чего  покупал и ждал к ночи меня. Я приезжал после спектакля, и мы садились  за стол, пили водку и говорили… Я еще курил до одури. Мы спали с отцом  на тахте, в нашей комнате. Я и спал плохо — от возни, от курева, от  нервов и переживаний, да еще отец храпел. А я боялся шевельнуться, чтобы  не разбудить. И говорили мы с ним подолгу, так что я не высыпался,  измучился вконец в этих «ночных полетах».

— К чему это ты Бога держишь на виду?

— Бог помогает.

13 марта пришел приказ управления, примерно, если не точно такого содержания:

«Письмом  от 30 апреля 1968 года были прекращены репетиции «Живого» для  дальнейшей литературной переделки материала автором инсценировки  Можаевым.

Вечер после закрытия спектакля «Живой». С автором повести Борисом Можаевым, 1968
Вечер после закрытия спектакля «Живой». С автором повести Борисом Можаевым, 1968

Рабочая репетиция 6 марта 1969 г. показала, что такая  переделка автором Можаевым не произведена, а режиссеры-постановщики  спектакля «Живой» Любимов и Глаголин еще более усилили идейно-порочную  концепцию литературного первоисточника (ряд мизансцен, частушки,  оформление).

Приказываю:

1. Репетиции прекратить.

2. Все расходы по постановке списать, за счет убытков театра.

Родионов. 

19 марта 1969

Еще раньше Петрович говорил, а «в день  шестого никогда» я и сам заметил, как Екатерина Фурцева говорит, с каким  манером. — Она научилась у актеров ораторству, показушничеству. Перед  зеркалом училась, наверное, или Завадского привораживала, беря уроки  тона у Марецкой. Переняла у Марецкой тон, интонации, штампы. Если бы не  знал, что это Фурцева в зале разоряется, подумал бы на Веру Петровну —  те же ласковые, придыхательные интонации, абсолютно та же эмоциональная  вздрючка, граничащая с хамством, а потом опять и истома в голосе — Милые  вы мои, — и блядинка… желания. Научилась, матушка, еще на культуре  располагать к себе аудиторию домашностью, интимностью, всех за родных  почитает, — и такая ласковая, такая добрая ко всем, упаси нас Бог, от  вашей доброты.

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded