dem_2011

Category:

Высоцкий

31 марта 1969

<...>

Высоцкий уволен по ст. 47 «г» и никто не говорит о нем больше. Никому  его не жаль, и ни одного слова в его пользу. Где он, что, как, тоже  никого не интересует.

<...>

5 апреля 1969

На улице почти жарко.

Славина.  Давай сходим к Вовке в  больницу. Надо. Полежит и вернется. Как Венька, сука, закладывал его в  эти дни, во блядь. Дружили все-таки… Он бы и нас выгнал из театра и один  остался. Глаголин тоже против нас копает, хорошо, Петрович не слушает.

Назаров по телефону: — Видел на студии Володю. Они с Мариной смотрели «Сюжет»[62].  Выглядит он неплохо… такой приукрашенный покойничек… Спросил меня:  «Когда мы все встретимся… с Валерием посидим… выпьем малеха?» Как ты на  это смотришь? Может быть, действительно… посидим?

— Я еще не знаю,  как ко всему этому относиться. Мне трудно пока разобраться в себе, в  своих прежде всего чувствах, принципах и пр.

<...>

  • [62] «Сюжет» — то есть к/ф «Сюжет для небольшого рассказа» (реж. С. Юткевич, 1970), в котором снималась Марина Влади.

10 апреля 1969

Вчера Лазарев рассказал отличный анекдот из серии о сумасшедших:

— Весь  изодранный, морда покарябана, в ссадинах. Что с тобой? С вами плохо  обращаются? Нет, что вы! Нам здесь очень хорошо, с нами сам заведующий  часто играет в свою любимую игру — рисует нам на полу мелом черту, а мы  под нее подлазим…

У меня сразу ассоциация: кто-то нам, театру,  вообще художникам рисует такую вот черту и загоняет под нее. Та же  Фурцева… нам чертит и сама себе. И лазаем…

11 апреля 1969

Пятница.

Новое дело — нас не хотят  пускать в Киев. — Мы этот театр критикуем, а вы его к себе  приглашаете. — Боятся, вдруг театр получит успех и хорошую прессу, им  сложнее будет с нами разговаривать. Теперь все зависит от Шелеста, как  он поведет себя в этой ситуации. В Ленинград можно, а в Киев нельзя, что  же это — заграница, что ли? И почему в столице, в Москве, на всеобщем  обозрении театр живет и действует, как бы там ни шло, ни ехало,  иностранцы смотрят, для них что ли мы существуем, похоже, что так, чтобы  они не обиделись, нас держат и не закрывают. А советскому народу нас  показывать не рекомендуется.

15 апреля 1969

Идет «Галилей». Звонит Высоцкий.

— Ну как?

— Да нормально.

— Я думал отменят, боялся…

— Да нет… Человек две недели репетировал.

— Ну и как?

— Да нормально. Ну, ты сам должен понимать, как это может быть…

— Я понимаю…

— Володя! Ты почему не появляешься в театре?

— А зачем? Как же я…

— Ну  как зачем? Все же понимают и относятся к этому совершенно определенным  образом… Все думают и говорят, что через какое-то время после больницы…  ты снова вернешься в театр…

— Не знаю, Валера, я думаю, может быть, я вообще не буду работать…

— Нельзя. Театр есть театр, приходи в себя, кончай все дела, распутывай и надо начинать работать как было раньше.

— Вряд ли теперь это возможно…

— Ты слышишь в трубку, как идет спектакль?

— Плохо. Дай послушать.

Снимаю репродуктор, подношу. Как назло — аплодисменты.

— Это Венька ушел.

— Как всегда.

— Володя, ты очень переживаешь?

— Из-за того, что играет другой? Нет, Валера, я понимаю, иначе и не могло быть, все правильно. Как твои дела?

— Так себе. Начал у Роома. Правда, съемки еще не было, возил сегодня на «Мосфильм» Кузьку, хочу его увековечить…

— Как «Мать»?

— Получается. Не знаю, как дальше пойдет, но шеф в боевом настроении, работает хорошо. Интересные вещи есть. Что ему передать…

— Да что передать… Скажи что-нибудь… что мне противно, я понимаю свою ошибку…

На сцене сильный шум. Все грохочет,  Хмель рвет удила, Володя что-то быстро говорит в трубку, я ничего не  могу понять, не разбираю слов, говорю только… ладно, ладно, может,  невпопад, у самого в горле комок… думаю… сейчас выйду на сцену и буду  говорить те слова, которые я СТО с лишним раз говорил Высоцкому, а  теперь… его уже не будет за тем черным столом… Жизнь идет… люди, падая,  бьются об лед… пусть повезет другому… и я напоследок спел: «Мир вашему  дому».

— Как наши общие знакомые?

— Ничего. Все нормально. Она мне и сказала, что ты в больнице.

— Да, я должен лечь с сегодняшнего дня. У нее никаких неприятностей нет??

— Все нормально.

— Ну ладно, Валера. Я буду звонить тебе. Привет Нинке. Пока.

«Галилей» закончился. Во всех положенных местах были аплодисменты. Цветы. — Молодец, Боря! — из зала крикнул Бутенко[63]. Они опять сошлись с Тереховой, у них родилась девка.

Хмель  выставил водки, как и обещал. А я думал, может, и грех: нет в нем  все-таки искры Божьей. Худо ли, бедно, но он повторяет Володьку, его  ходы, его поэтическую манеру произношения текста, жмет на горло и  устаешь от него. Наглость его чрезвычайно раздражает. От него устаешь,  он утомляет. Что касается профессии, то безусловно, он большой молодец,  взяться и за 10 дней освоить текст, игру — профессионал, ничего не  скажешь. Быть может, разыграется и покажет, но, если не обманывает меня  глаз, виден потолок по замаху. Хотя я, например, считаю, что Водоноса[64] я заиграл ближе к «яблочку» только через два года.

  • [63] Бутенко Владимир — актер Театра им. Моссовета.
  • [64] Водонос — роль В Золотухина в спектакле «Добрый человек из Сезуана»,  которую он получил после ухода из театра А. Эйбоженко в марте 1966 г.

<...>

21 апреля 1969

Вечер. «Галилей». Звонил опять Высоцкий, говорит: «Из-за меня неприятности у Гаранина с книжкой».

Теща  23 апреля уезжает недели на две с половиной по гостям — в Псков —  Ленинград… Как я выкручусь с Кузькой, со съемками?! Зайчику совсем  нельзя с ним выходить, он дергает сильно и может Ваську с места  спихнуть. Конюшева нанять, что ли?

Завтра будем отмечать ПЯТИЛЕТИЕ  театра. Высоцкий прислал всякие свои шуточные репризы-песенки на тему  наших Зонгов. За столом будем сидеть: я с Зайкой, Бортник и Желдин с  женой. Автограф Высоцкого я Таньке не отдам. Пусть и у меня будет  автограф опального друга. 

26 апреля 1969

<...>

Ополчились на сыров[65]. Говорят,  кто-то передал после «Галилея» Хмельницкому веник с надписью: «Не в свои  сани не садись». До него веник не дошел, но народ знает, значит,  попадет и к нему эта змея. Не хотел бы я в своей жизни даже и сплетню  такую про себя знать. Но такая наша жизня — любишь славу и восторги, не  откажись иногда и дерьмом умыться.

  • [65] Сыры — поклонники (театр. жаргон).

А у меня мысль — не работа ли  это Таньки и не подозрение ли таковое на нее заставило шефа так лягать  ее вчера, не совсем уж обоснованно.

Как все в жизни бывает:  Шаповалов голоса лишился и обратились к Губенко выручить театр, сыграть  Пугачева. Николая разыскали на «Мосфильме», он согласился и попросил  репетицию перед началом. И сыграл. Спектакль прошел замечательно, мастер  сразу поднял его. Соболев спросил у меня, как я к этому отношусь, что,  «дескать, обосрали человека, а потом просят, унижаются».

— А  почему? Все правильно. В театре несчастный случай, театр многое ему дал и  ничего страшного. Надо взаимно прощать друг другу обиды, об этом в  Евангелии сказано. Что поделаешь? Театр — производство, а не просто  личные взаимоотношения Губенко с Любимовым. Театр — дело выше этих  отношений и прекрасно, что Любимов не закочевряжился как истеричка, а  попросил выручить. Нет, мне это понятно. Пришло 600 человек и надо  играть. Слишком много отмен, слишком много неприятностей у театра, чтоб  еще считаться с личными обидами и отказываться от просьбы сыграть  первого исполнителя, тем более, что это всегда — высший класс.

29 апреля 1969

Вчера Высоцкий приходил в театр, к шефу.  Сегодня он говорит с директором. Если договорятся, потихоньку приступит к  работе, к игранию.

<...>

Иваненко просит, чтобы я отдал черновики, автографы Высоцкого: «Мы с ним собираем все, что им написано».

— Запишите, что один автограф у меня, у Золотухина.

3 мая 1969

Суббота.

Праздники продолжаются и моя  хворость тоже. Сегодня под утро с 4 до 6 так прихватило, ну думаю — вот  так и кончается человек. Всю грудь разодрало на клочки. И сегодня я не  пошел на репетицию, больше, чтоб угодить жене.

— Почему ты ни в  чем не заменяешься? Почему они тебя эксплуатируют? Почему Губенко с  Высоцким заменяются и снимаются, и дела свои делают — потому что они  сильные люди, самостоятельные — мужчины, а ты мямля. Я пойду сама в  театр и буду ругаться, что они тебя не жалеют, а если ты калекой  останешься после осложнения, калека ты мне не нужен, я тебя брошу…

— А я тебя буду любить, что бы с тобой ни случилось, все равно.

— Начитался  «Евангелия», ты Джека Лондона читай или посмотри внимательно несколько  раз «Великолепную семерку», вот каким мужчина должен быть.

Чтобы не быть мямлей, я не пошел на репетицию.

— За столом — это не работа, ты мозоли насадишь. Ты по дому поработай: в магазин сходи… подмети.

— Толстой всю жизнь не работал, за столом сидел…

— Толстой, между прочим, пахал…

— А я Кузьку вывожу…

Зайчик ворчит, зашивается, готовит обед. — Высоцкий обещал быть, где он?

4 мая 1969

…И он пришел. Вчера партбюро обсуждало его возвращение. Решено вынести на труппу 5-го числа.

Высоцкий.   Шеф говорил сурово… Был какой-то момент, когда мне хотелось встать,  сказать: — Ну что ж, значит, не получается у нас. — «Какие мы будем  иметь гарантии?» — А какие гарантии, кроме слова?! Больше всего меня  порадовало, что шеф в течение 25 минут говорил о тебе, о Веньке он  только заикнулся, назвал потом тебя и все время говорил о тебе. — Я  снимаю шляпу перед ним… Ведущий артист, я ни разу от него не услышал  какие-нибудь возражения на мои замечания… Они не всегда бывают в нужной,  приемлемой форме и, может быть, он и обидится где-то на меня, но  никогда не покажет этого, на следующий день приходит и выполняет мои  замечания… В «Матери» стоит в любой массовке, за ним не приходится  ходить, звать, он первый на сцене… Я уважаю этого человека —  профессионал, которому дорого то место, где он работает… Посмотрите, как  он в течение пяти лет выходит к зрителям в «10 днях». Он не гнушается  никакой работой, все делает, что бы его ни попроси в спектакле… И это  сразу видно, как он вырос и растет в профессии». У него что-то произошло, он что-то понял. Еще два  месяца назад он мне говорил: «Что-то странно он заболел», — а потом и  на собрании долбал тебя за Ленинград…

— А потому что я не стал  ему мстить за это ни словом, ни делом. Он понял, что был не прав, а мне  больше и не надо. А потом за «Мать»… Я много подсказывал, помогал… Ты  помнишь, как делалась картина «Тени»? Ведь все на глазах сделали артисты  сами… Ты придумал этот проход анархистов с «Базаром»[66].  Ему нужны такие творческие люди, энтузиасты театра, а не просто хорошие  артисты. Почему он и тоскует по тебе, по Кольке, почему ему дорога моя  инициатива… Все правильно, все понятно…

— Ты добился такого  положения в театре и такого безраздельного с его стороны уважения самым  лучшим путем из существующих — только работой и только своим отношением к  делу… Ты не ломал себя, ты сохранил достоинство, не унижался, не  лебезил и он очень это понимает. Он говорил о тебе с какой-то гордостью,  что «не думайте, в театре есть артисты, на которых я могу опереться». Я  безумно рад за тебя, Валера.

— Мне это тоже, Володя, все очень  приятно. Конечно, тут главное дело в удаче «Кузькина». Ему стали петь  про меня, что он вырастил артиста, сделал мне такую роль, что я в театре  артист № 1 и т. д. все это его развернуло ко мне, наконец-то, во весь  анфас, как к артисту и мое постоянное устойчивое поведение, как рабочей  лошади, а не премьера-гения, заставило зауважать мое человеческое. Но он  человек переменчивый и не надо чересчур обольщаться, завтра я приду к  нему говорить о съемках и он мне припомнит все грехи бывшие и не бывшие.

— Ах, если бы у тебя вышли «Интервенция» и «Кузькин», ты был бы в полном порядке, надолго бы захватил лидерство…

— Ну,  я уже пережил это. Зажал. Ведь что самое главное. Послушай, может быть,  пригодится тебе, а в теперешней ситуации наверняка. Мне тоже хочется  играть, славы и не тратить время на, казалось бы, пустяки, массовки,  ерундовые роли и т. д. Но душу надо беречь. Надо не отвыкать делать  всякую работу, да, вот и буду час стоять с дубиной в массовке и буду  помогать своим присутствием, буду отрабатывать свой хлеб везде, где  потребуется… Мне не стыдно ни перед собой, ни перед народом, ни перед  кем… Я честно изо дня в день стараюсь быть полезным… то есть я душу  берегу… Мне не страшно взяться ни за какую роль, я привык работать в  поте лица и я сделаю. И я тебе советую не хватать сейчас вершин, а  поработать черную работу, ввестись куда-то, что-то сыграть не главное, и  не ждать при этом от себя обязательно удачи, творческого роста,  удовлетворения, нет, поработать, как шахтеры, как кроты работают,  восстановить те клеточки душевные, которые неизменно, независимо от нас  утрачиваются, когда мы возносимся. Эта профилактическая работа  обязательно откликнется сторицей.

Пишу, думаю о себе хорошее, а  сам думаю, как бы мне теперь не потерять это расположение шефа, долго  добивался, а потеряю одним неприходом на репетиции… И вот уже зависим  человек от мнения СИЛЬНОГО. Мнение становится силой, стимулом жизни,  действующим лицом в нашей жизненной комедии. Но ни хрена, нас пряниками  не заставишь на задних лапках ходить.

— Какой ты сильный человек, Полока говорит, как ты мог этот груз весь тащить один, никому не сказать…

— В  этом было что-то сладкое… Сознание моего одиночества, того, что я  должен все вынести сам и распутать сам, все мои внутренние раздеряги и  внешние передряги придавали мне силы, я уважал себя за эту  самостоятельность, отрешенность. Человек должен пережить все сам, не  делить страданий, а тащить в одиночку, он становится сильнее во много  раз, он познает себя, свои пределы, свой потолок, он уважает себя, а  разве не главное это — уважать себя, не любить, не видеть себя постоянно  в зеркале, а уважать за то, что терпишь, за то, что не лижешь, за то,  что хочешь быть добрым… и т. д.

— Полока живет у меня с Региной.  Завтра буду убираться, она в минуту делает такой бардак, а Марина  приезжает… будет жить у меня… наверное. Решил я купить себе дом… тысяч  за 7… 3 отдам сразу, а четыре в рассрочку… Марина подала эту идею… Дом я  уже нашел, со всеми удобствами… обыкновенная деревянная дача в  прекрасном состоянии, обставим ее… У меня будет возможность там  работать, писать, Марина действует на меня успокаивающе… Люська дает мне  развод… Я ей сказал, хочешь, подай на алименты, но это будет хуже. Так я  по двести рублей каждый месяц ей отдаю, я не позволю, чтобы мои дети  были плохо одеты-обуты… Но она ведет себя, ну это катастрофа… Я звоню,  говорю, что в такое-то время приду, повидать детей… полтора часа жду на  улице, оставляю все у соседа… она даже не извинилась, в порядке вещей…  Шантажирует детьми, жалко батю… они безумно любят внуков, она все  делает, чтобы они меньше встречались и т. д. Ну что это. Говорит, что я  разбил ей жизнь… ну чем, Валера?! Детей… она хотела сама… на работу?..  даже не пыталась за пять лет никуда устроиться, ничего по дому не  делала… Ни разу, чтобы я пришел домой или уходил… чтобы она меня  накормила горячим… Она выросла в такой семье, ее мать всю жизнь спала в  лыжном костюме, до сих пор не признает простыней… Я зарабатывал такие  деньги, а в доме ничего нет, лишнего полотенца, ну что это за твою мать…  Ну, ты же гораздо меньше имеешь доходов, чем я, но у тебя, посмотри,  все есть, как ты ни обижайся на Нинку, но я вижу — она хозяйка. А та  профуфыкала одну книжку, профуфыкала другую… Я построил теще кооператив,  сделал ей эту квартиру, отремонтировал, даю деньги, узнаю, что через  три дня их уже нет… открыла у себя салон… приходят какие-то люди, пьют  кофе, ребятишки бегают засраные, никому не нужные, мне их не показывают,  старикам не показывает, и все ее хорошие качества обернулись обратной  стороной, как будто их и не было никогда.

Я не знал за собой  такого, что мне будет вдруг жаль «Галилея», потому что это вымученное,  кровное… Я метался в тот день… Думаю, ну кому позвонить, некому  позвонить, Валера, а тебя не подзывают… кто это подходил к телефону,  неужели ты не заметил?! На сцене, говорит, и все, я-то знаю, что ты не  на сцене, до тебя еще целый акт…

(На полях.)

— А ты сказал, что это Высоцкий?

— В том-то и дело, что сказал. — А мне какое дело, кто это. Я сказал, он на сцене.

И  вот некому позвонить… Ну почему, думаю… ведь я всегда был окружен  друзьями, казалось… а позвонить даже некому, с кем можно было бы  поговорить просто, по-человечески, безо всяких…

Я когда стал один,  я полюбил дом. Мне стало приятно приходить, брать бумагу, садиться к  столу и… получается. Мне стало приятно быть дома. Это ведь ужасно,  оказывается, хорошо. Никто тебе не мешает, даже к телефону подходить не  хочется. До меня стал доходить смысл застольной работы, хочется сидеть и  писать… писать…

— Поедем с 10 по 30 июля, заработаем много денег в Иркутске, перед фильмом минут 15 будем выступать и на год нам хватит.

10 мая 1969

<...>

Шеф дал какое-то сумбурное объяснение возврату Высоцкого.

— В  театр вернулся Высоцкий. Почему мы вернули его, потому что мне  показалось, что он что-то понял. Я знаю — в театре много шутят по этому  поводу. Но должен сказать, что нам нелегко было принять такое решение.  Некоторые не склонны были доверять Высоцкому, но вы меня знаете, я все  делаю, чтобы человек осознал, понял и исправился, я всегда склонен  доверять человеку, за что часто расплачиваюсь. Мне показалось, что  Высоцкий понял, что наступила та черта, которую… Пьяница проспится —  дурак никогда. Я не хочу сказать про Высоцкого, что он дурак, но он  должен понимать, что театр идет ему навстречу, и ответственно подойти…  Человек должен пройти огонь, воду и медные трубы… Мне кажется медные  трубы, фанфары славы Высоцкий не выдержал и потерял контроль над собой. И  тут же артист обескровливается, он растрачивает душу и это самое  страшное, артист гибнет и ему самому невдомек. Он думает, что он своим  появлением уже озаряет публику, а публика не прощает холостого  выстрела, она быстро забывает артиста, когда он заштамповывается.

13 мая 1969

Володя вчера играл «Галилея», первый раз после перерыва, хорошо.

<...>

Золотухин Валерий Сергеевич.  Таганский  дневник.  Кн.  1 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded