dem_2011

Category:

Афанасий Афанасьевич Фет. 5 декабря исполнилось 200 лет со дня рождения

Портрет работы И. Е. Репина (1882)
Портрет работы И. Е. Репина (1882)

Отец, ротмистр в отставке Афанасий Неофитович Шеншин, принадлежал к старинному и обширному роду Шеншиных, представители которого владели половиной всего Мценского уезда, и был богатым помещиком, живущим в деревне, благодаря чему поэт вырос под влиянием помещичьего быта.

Фамилия Фета произошла так. Афанасий Неофитович, находясь в Германии, в 1819 году женился в Дармштадте на Шарлотте Фёт (Foeth), дочери обер-кригс-комиссара К. Беккера. Она носила фамилию Фёт по своему первому мужу, с которым развелась, от него имела дочь. В браке с А. Н. Шеншиным родился Афанасий Афанасьевич, который до 14 лет значился как Шеншин, однако потом носил фамилию своей матери, поскольку выяснилось, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное браковенчание было совершено после рождения Афанасия.

В 1834 году духовная консистория отменила крещальную запись Афанасия законным сыном Шеншина и определила ему в отцы первого мужа Шарлотты-Елизаветы — Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фёта. Вместе с исключением из рода Шеншиных Афанасий лишился потомственного дворянства.

Особенное положение в семье, по которому он не мог носить фамилию своего отца, имело огромное значение в жизни Афанасия Афанасьевича. Ему приходилось выслужить себе дворянские права, в которых он не был утверждён отчасти по случайности, отчасти по своеобычности отца, запустившего это дело. Поэтому он постарался кончить курс в университете и потом принялся ревностно служить.

— Страхов Н. Н. «А. А. Фет. Биографический очерк»

В 1884 году Афанасий Фет за книгу «Гораций Флакк К. В переводе и с объяснениями А. Фета» (1883) был награждён полной Пушкинской премией, став первым из её лауреатов (до того премия присуждалась лишь в половинном размере). Переводы и подражания А. А. Фета (из Байрона, Беранже, Гейне, Мицкевича, Шиллера и др.), собраны в III томе Полного собрания сочинений (1901).

В планах Фета был новый перевод Библии на русский язык, поскольку синодальный перевод он считал неудовлетворительным, а также «Критики чистого разума», однако Н. Страхов отговорил Фета переводить эту книгу Канта, указав, что её русский перевод уже существует. После этого Фет обратился к переводу Шопенгауэра. Он перевёл два сочинения Шопенгауэра: «Мир как воля и представление» (1880, 2-е изд. в 1888 г.) и «О четверояком корне закона достаточного основания» (1886).

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Л. М. Лотман. А. А. Фет

    Литературная и личная судьба Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892) — одного из самых «светлых» русских поэтов, певца природы, любви, многие стихотворения которого с необыкновенной силой передают непосредственную радость бытия, сложилась непросто и подчас принимала трагический характер.       

    Фет умер глубоким стариком и до последних своих дней сохранял способность и стремление к творчеству. Много раз заявляя о своем отказе от литературной деятельности и уходе в чисто практическую, частную жизнь, он после  перерывов и временных пауз возвращался к поэзии, снова и снова оттачивая свой чрезвычайно своеобразный, поражавший современников художественный дар. «Дарование Фета совершенно самобытное, особенное, до того особенное, что особенность переходит у него в причудливость, подчас в самую странную неясность, или в такого рода утонченность, которая кажется изысканностью»,  [1]  —  писал Аполлон Григорьев, бывший одним из первых его советчиков в творческих делах. Друзья и знакомые Фета, тонкие ценители искусства  —  Л. Толстой, И. Тургенев, Н. Некрасов, В. Боткин, П. Анненков, А.  Дружинин и другие — спорили о содержании его стихов, которые волновали их, но не всегда легко поддавались логическому истолкованию. Фет терпеливо выслушивал дружеские упреки в «темноте» или непонятности того или иного оборота в стихотворении и охотно уточнял, исправлял, а подчас и упрощал свой поэтический текст. Он стремился передать топкие субъективные переживания объективно, сделать их доступными читателю. И в большинстве случаев писателю удавалось этого достигнуть. Стихи Фета, содержание которых подвергалось бурным обсуждениям в кругу писательской элиты, получали весьма скоро широкое признание в среде менее искушенных читателей, особенно среди демократической молодежи.       

    Героиня романа Н. Г. Чернышевского «Повести в повести» заявляла, что после Н. А. Некрасова Фет  —  «даровитейший из нынешних наших лирических поэтов <...> Кто не любит его,  тот не имеет поэтического чувства. Я полагаю, что имею его. Поэтому я люблю г. Фета». [2] И автор согласен со своей героиней. Роман изобилует цитатными вкраплениями стихотворений Фета.   

    Однако далеко не всегда отношения Фета и его читателей и критиков складывались идиллично.   

    В политической обстановке 60-х  гг. Фет, принципиально отстаивавший независимость искусства вообще и поэзии в особенности от «злобы дня» и позволивший себе вместе с тем ряд грубых выпадов против «нигилистов», т. е. революционной молодежи, критиковавший пореформенное положение в деревне с консервативных позиций, вступил в острый конфликт с той частью публики, которая создала успех его поэзии, — с демократическим читателем. Интерес к его творчеству резко упал, в течение ряда лет он почти не печатался, и многие читатели лучше знали популярные пародии на Фета, чем его стихи.   

    Уже в студенческие годы Фет, окруженный стихией поклонения Гегелю, вырабатывал, отталкиваясь от мнения среды, свой взгляд на философские вопросы. Есть основание думать, что его философские занятия этого времени включали ознакомление с творчеством Шеллинга.   

    Романтическая философия Шеллинга, отрицавшего прогресс в том непосредственно историко-общественном смысле, в котором его трактовал Гегель, могла оказать влияние на формирование взглядов Фета. В конце 40-х гг. в России, когда политическая реакция обрушила свои наиболее тяжелые удары на литературу и на мыслящую часть общества, утверждение независимости поэзии от  «злобы  дня», ее самостоятельности и  неподсудности мнениям «непосвященных» могло приниматься как защитное действие, как форма протеста против диктата правительственных чиновников и цензуры.   

    В  60-е  гг. исторический скептицизм Фета перешел в открытую и даже демонстративную вражду к силам, ведущим борьбу за общественный прогресс, в ненависть к  «теоретикам», утверждающим, что перестройка общества на основе разума может дать счастье человечеству.   

    Первый сборник Фета  «Лирический  пантеон» был издан в 1840 г. за подписью «А.  Ф.». Стихотворения, опубликованные в этой книге, в своем большинстве обнаруживали еще следы подражания и ученичества, однако критика обратила внимание на выступление молодого поэта. Белинский, упрекая П. Н. Кудрявцева за то, что в своей благожелательной рецензии на «Лирический пантеон»  в  «Отечественных  записках»  тот  слишком строг к молодому поэту, «чересчур скуп на похвалы», добавлял: «А г. Ф. много обещает». [3]   

    Появление новых стихотворений Фета в журналах в начале 40-х гг. принесло известность его имени. Многие произведения Фета, положенные на музыку композиторами, стали популярными романсами.  Стихи его  полюбили читатели. «Из  живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет», [4] — категорично заявил Белинский, положительное отношение которого к творчеству автора «Лирического пантеона» не только сохранилось, но и упрочилось.   

    Однако литературные успехи не дали Фету определенного места в обществе.   Студент Московского университета, признанный многообещающим поэтом,  по окончании университета он вынужден был скитаться по глухим провинциальным углам, вращаться в кругу армейских офицеров-однополчан и местных помещиков, не знавших его поэзии, чуждых его духовным интересам. Подготовленный им в 1847 г. сборник вышел лишь в 1850 г., небрежно изданный и плохо оформленный. Однако сборник 1850 г. подводил итог первому периоду деятельности Фета. Здесь в полной мере отразилось  художественное своеобразие его поэзии, определился круг тем, мотивов, образов лирики Фета. Россия патриархального  деревенского  уклада  жизни, ее суровые, занесенные снегами  равнины, тройки, уносящие в даль молодых, не боящихся вьюги людей, таинственные святочные  вечера,  тоска  ее  деревянных городов, ее странные баллады,  столь близкие к обычным жизненным драмам, — эта Россия выступает в сборнике как главный поэтический образ, который особенно выделяется на фоне вечно прекрасных,  классических  форм античной антологии. За этим сложным и противоречивым  восприятием жизни стоит еще не осознанный самим поэтом отход от традиционного отношения  к красоте как идеалу, лежащему вне современной действительности, выработанному человечеством  в  золотом веке расцвета античного искусства. Он остро воспринимает красоту  действительности и рассматривает красоту как непременный атрибут жизни. Родная природа в ее непосредственной реальной жизни выступает в поэзии Фета как главная сфера проявления прекрасного. Но и «низкий  быт», скука  длинных вечеров, томительная тоска житейского однообразия, мучительная  дисгармония души русского Гамлета делаются в его творчестве предметом  поэтического осмысления.   

    В сборнике 1850 г. сфера непосредственно гражданских эмоций оказывается начисто исключенной из круга поэтических тем. Вместе с тем ряд отдельных произведений этого сборника и целых циклов, входящих в него, косвенно, через посредство сложной цепи ассоциаций, отражает самосознание человека 40-х гг., ощущающего свою связь с эпохой.   

    Начало сборника носит почти демонстративный, программный характер. Само название первого цикла — «Снега» — вводит читателя в мир русской природы и таких ее проявлений, которые дают основание противопоставить красоту этой природы канонизированному в искусстве «полуденному» — греческому и итальянскому пейзажу.   

    Стихотворение, открывающее сборник, говорит об особенном характере эстетического восприятия природы поэтом, о том, что ему кажется прекрасной мрачная и дисгармоничная стихия северного пейзажа, что это  ощущение прекрасного неотделимо от его любви к родине:    

    Я русский, я люблю молчанье дали мразной,   
   Под пологом снегов как смерть однообразной,       
   Леса под шапками иль в инее седом,      
   Да речку звонкую под темносиним льдом.       
   Как любят находить задумчивые взоры   
   Завеянные рвы, навеянные горы,   
   Былинки сонные — иль средь нагих полей,   
   Где холм причудливый, как некий мавзолей,   
   Изваян полночью, — круженье вихрей дальных   
   И блеск торжественный при звуках погребальных! [5]     

    Глубина лирического переживания поэта, смысловое удаление, которое падает на первые слова первого его стиха, станут особенно ощутимы, если мы вспомним, что начало стиха и сборника — «Я русский» — стояло в резком противоречии с личной судьбой автора. Поэт вырос в семье русского барина А. Н. Шеншина и с детства был  уверен в том, что Шеншин его отец. Однако в отрочестве он внезапно узнал о своем «сомнительном» происхождении, о том, что должен считаться сыном немца Фета,  которого никогда не видел. В прошении, которое он подал в университет, он вынужден был писать: «Родом я из  иностранцев». Этот биографический подтекст, мучительный для поэта, придает первому стихотворению сборника двойной смысл: стихотворение раскрывает особое эстетическое видение «сына севера», любящего свою мрачную родину,  и вместе с тем доказывает, что автор, столь преданный родному краю, действительно сын своей земли.   

    Духовный  мир поэта, отраженный в этом стихотворении, парадоксален. Фет создает  трагический,  дисгармоничный образ природы севера.  Пустынность, мертвенность зимнего простора и одиночество затерянного в нем человека выражены в этом стихотворении и через общий колорит картины и через каждую ее деталь. Сугроб, возникший за ночь,  уподобляется  мавзолею,  поля, занесенные снегом, своим однообразием навевают мысль о смерти, звуки метели кажутся заупокойным  пением. Вместе с тем эта природа, скудная и грустная, бесконечно дорога поэту. Мотивы радости и печали, смерти и любви слиты в стихотворении. Лирический  герой, а в конечном счете и сам поэт, любуется мрачным простором ледяной пустыни и находит в нем не только своеобразный идеал красоты, но нравственную  опору. Он не брошен, не «заключен» в этот суровый мир, а порожден им и страстно к нему привязан.   
   В этом плане стихотворения «Снегов», в особенности же стихотворение «Я русский, я люблю молчанье ночи мразной...» может быть сопоставлено с незадолго до него написанной знаменитой «Родиной» Лермонтова.

    Отличие восприятия родного простора у Фета от того, которое выразили в своих произведениях  Лермонтов и (в «Мертвых  душах») Гоголь, состоит в большей пространственной ограниченности его образов. Если Гоголь  в лирических  отступлениях «Мертвых душ» озирает как бы всю русскую равнину с вынесенной наверх, над нею, точки зрения, а Лермонтов видит обширную панораму родины глазами едущего  по ее бесконечным  дорогам  и  полям странника, Фет воспринимает природу, непосредственно окружающую его оседлый быт, его дом. Его зрение замкнуто горизонтом, он отмечает динамические изменения мертвой зимней природы именно потому, что они происходят на хорошо известной ему в мельчайших подробностях местности:  «Как любят находить задумчивые взоры Завеянные рвы, навеянные горы <...> иль средь нагих полей, Где холм причудливый <...> Изваян полночью, — круженье вихрей дальных...»  (691),  — пишет поэт, знающий, где были рвы, занесенные снегом, отмечающий,  что ровное поле покрылось сугробами, что за ночь вырос холм, которого не было.   

    Поэт окружен особой сферой, «своим пространством», и это-то пространство и является для него образом родины.    

Лотман Л. М. А. А. Фет // История русской литературы. В 4-х томах. Т. 3. — Л.: Наука, 1980.

Фрагмент.  


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded