dem_2011

Categories:

Документ. Свой партбилет я порвала и закопала

Григорий Иоффе
23 декабря 2020

Да,  моя бабушка, Ксения Герасимовна Ефремова, — разорвала свой партбилет.  Но не в 1990-м, когда свои билеты рвали почти все члены КПСС, а в  1943-м, когда действовали законы военного времени.

Воспоминания  бабушки Ксении о десяти годах, с 1943-го по 1953-й, проведённых в  тюрьмах и лагерях, были опубликованы в «Мозгократии» в самом начале сентября этого года.  К публикации проявили интерес около 40 тысяч человек, она вызвала много  откликов. Надеюсь, будут небезынтересны и другие воспоминания моей  бабушки, а также некоторые другие документы.

Вот,  к примеру, бабушкино заявление с просьбой о восстановлении партийного  билета. Она написала его тогда же, в 1943 году, и оно сохранилось в её  архивном партийном деле.

В этом  документе, напечатанном на пишущей машинке, Ксения Ефремова объясняет,  почему она порвала и закопала на берегу реки Лабы свой билет члена  ВКП(б). Обычно заявления в те годы писали от руки: машинки были  в  основном в учреждениях и лишь в редких случаях — в личном пользовании.  Но бабушка в то время работала секретарём-машинисткой, и ей проще было  напечатать, чем написать.

Печатать  она научилась ещё в 1918 году на Урале, в городе Карабаше,  оккупированном белогвардейцами. Её отец, Герасим Гурьянович Фирсов, был  одним из руководителей подпольного профсоюза, он-то и привлёк туда  18-летнюю дочь в качестве машинистки. И потом, на долгие годы, эта  профессия стала для неё основной.

Узнал я об этом, в общем-то, случайно.

В  1970 году у бабушки завязалась переписка с пионерами и комсомольцами  из  Карабаша. Как нашли её пионеры – не знаю. Быть может, накопали  что-то в архивах. Или — по совету бабушкиных сестёр Зинаиды и  Александры, которые там жили. Потом ещё несколько лет ребята поздравляли  бабушку с революционными праздниками, а однажды даже прислали альбом с  отчётом о своей работе и фотографиями.

В  первой же открытке (на лицевой стороне — на красном фоне силуэт  «Авроры», золотые серп и молот со звездой и надпись: «Слава Великому  Октябрю!») просьба:

«Опишите, если это Вас не затруднит, о Вашей далёкой комсомольской юности, о том, как Вы начинали историю  карабашского комсомола. Если можно, вышлите своё фото любых лет. Нам  очень хочется не только узнать о судьбе первых комсомольцев нашего  города, но и оформить в Ленинской комнате стенд о Вас, первых  комсомольцах Карабаша.

С уважением к Вам продолжатели Вами начатых дел пионеры и комсомольцы СШ №1» (здесь и далее орфография  документов сохранена. — Г. И.)

И  бабушка написала ребятам целую повесть, на этот раз от руки — к машинке  после 1943 года она больше не притрагивалась. А я, по бабушкиной  просьбе, эти записки перепечатал, оставив себе рукописный оригинал. Вот  фрагмент этого послания:

«В  Завкоме была пишущая машинка, и отец решил меня использовать как  машинистку. Недели 2 сидела и днями и вечерами, колотила по клавишам, а  потом приспособилась, и тут уже все воззвания и какая бы не требовалась  переписка, она ложилась на меня. Завком помещался в здании, где за  стенкой была милиция, это соседство было крайне неудобно, так как был  смежный ход. Правда, я всегда, когда выполняла какую-нибудь работу,  закрывала дверь на задвижку, но были и такие случаи, когда совершенно  неожиданно начинают барабанить в дверь. В столе в ящиках у меня было  двойное дно. Я моментально из машинки вынимала работу, убирала в ящик, а  наготове у меня всегда было что-нибудь вроде любовного письма или  песни, как будто потому и не открывала, что не хотела, чтобы видели, что  я занимаюсь пустяками.

Зарплаты  мне никто не платил, т.к. у Завкома не было средств, и к моей работе не  придирались. Иногда начальник милиции сам приносил мне кое-что  напечатать секретное, надеясь на мою честность и скромность, а мне это  было на руку, и я лишний экземпляр печатала и передавала отцу для  сведения, а иногда присваивала черновик, говоря, что уничтожила»

В  середине 1930-х бабушка работала заведующей загсом на Кубани, в станице  Старощербиновской. Но году в 1938-м или 1939-м, когда районный отдел  НКВД закопался в бумагах (горячее было время!), её перевели на работу в  эту организацию на должность делопроизводителя, а фактически —  секретаря-машинистки. За год до войны вступила в партию. В должности  секретаря-машинистки работала до прихода немцев. А после освобождения  станицы её выбрали секретарём сельсовета, но вскоре опять перевели на  прежнюю работу в НКВД.

Работы у чекистов опять было  невпроворот, и опять кому-то надо было разгребать горы бумаг — доносы,  допросы, донесения, постановления…

Соответственно, пришлось восстанавливаться в партии. Порванный билет уже не найдёшь, не откопаешь. Так появилось это заявление.

«БЮРО РК ВКП/б/

ЩЕРБИНОВСКОГО РАЙОНА

ст. Старо-Щербиновская КК.

От ЕФРЕМОВОЙ Ксении Герасимовны,

работающей в Щербиновском РО НКВД.

З а я в л е н и е.

Прошу  Бюро РКП/б/ рассмотреть мое заявление в следующем: в 1940 году Июне  месяце я была принята в члены ВКП/б/ при первичной парт-организации  Щербиновского РО НКВД.

В  1942 г. 16 Февраля по решению бюро РК ВКП/б/ я была направлена в  Свиносовхоз “Щербиновский” на работу Пом. Нач. Политотдела, где  проработала до 31/VII- с/г., 31/VII я была эвакуирована с тракторной  колонной с/совхоза в глубокий тыл, но благодаря того, что трактора  двигались до невозможности медленно, мы не смогли своевременно  переправиться через Лабу и 7/VIII- 42 г. мы были немцами захвачены в  плен под станицей Тенгинской, где наши трактора должны были  переправляться в брод, о том, что нам грозит опасность и что немецкие  танки прорвались из Темиргоевки, я узнала за 3–5 минут до начала боя. Не  зная совершенно расположения той местности и имея на руках 10-ти летнюю  дочку, я не смогла перебраться на другой берег реки, в силу чего прямо  попали этим гадам в руки.

Бой  длился 55 минут и вот по окончании боя мы ясно поняли, что мы находимся  в плену у фашистских разбойников, которые рыскали по лесу с криком  “Русь вылезай”. Не зная, что меня ожидает, и не имея возможности куда  либо спрятать парт-билет /так как на мне была только майка и тонкая юбка  да сумка с документами/ а зная, что лучше билет уничтожить, чем дать  его в руки врагу, и растерявшись от случившегося, я не знала что мне  делать, пробовала зарыть целым, не хватило силы, тогда снова откопала и  когда вблизи нас стали все громче и громче раздаваться крики “Русь  выходи” я решилась порвала парт-билет и закопала в приготовленную ранее  ямку, этот день был самым тяжелым в моей жизни. Когда мы вышли из лесу и  убедившись в том, что я не только морально убита потерей парт-билета,  но и материально так-же бедна, все что было у меня необходимого было  взято кем неизвестно, после чего я заболела и вот девушка которая была  вместе со мной пошла нашла подводу и мы выбрались из этого ада. От”ехав  несколько километров от Тенгинки к нам присоединилось еще несколько  человек трактористов с/совхоза, которые овладев нашей подводой и об”явив  нам, что права женщины ушли вместе с советской властью, остались  хозяевами положения, я несколько раз хотела отстать от этой компании, но  благодаря того, что нам было в нескольких селениях предложено ехать  домой не останавливаясь, что было на руку трактористам и они гнали от зори до зори лошадей не останавливаясь даже напоить их вволю.

15  Августа мы приехали на ферму с/совхоза, а спустя полчаса я была  арестована и направлена в Щербиновскую полицию, просидела 6 дней была  выпущена, 7 Сентября была вновь арестована, просидела двое суток и снова  была выпущена, а потом предложили работать в совхозе без права выезда.  Сбежать от них я не могла в силу материальной необеспеченности и  пришлось работать на тех работах куда гнали, работала в поле, возила  навоз и вообще исполняла грязные работы, а позднее была поставлена  свинаркой. Не смотря на все материальные и моральные унижения, какие мне  пришлось пережить я жила только мыслью, что Советская власть не  победима и верила всей душой, выход из моего положения должен быть и что  солнце скоро или поздно должно засиять над Кубанью, среди своих близких  людей, которые теряли всякие надежды на возвращение нашей любимой  Красной армии я часто разговаривала о том, что такой строй т.е. фашизм в  России привиться не может, так как народ уже не тот, что был до  свержения самодержавия и жажда свободы рано или поздно заговорит в нем.  Когда я шла в станицу я старалась как можно узнать больше, что слышно о  военных действиях и возвращаясь рассказывала своим друзьям.

Как  я смотрю на то, что уничтожила парт-билет, сейчас когда все прошло, я  считаю, что с моей стороны было допущено малодушие с одной стороны, а с  другой стороны, это то что я не была настолько подготовлена, что-бы  здраво разобраться в положении вещей.

Хочу  ли я иметь парт-билет, да хочу при условии, если даже на меня будет  наложено парт-взыскание, я постараюсь оправдать себя перед партией и  искупить свою вину.

За время моего пребывания в членах партии ВКП/б/ я не имела ни одного парт-взыскания.

Прошу Бюро РК ВКП/б/ рассмотреть мое заявление и оставить меня равноправным членом ВКП/б.

К сему Ефремова

I/III-43 г»

Это  заявление вместе с другими документами по делу Ефремовой мне прислали  пять лет назад из краснодарского архива. Но историю, описанную здесь, я  знал. Бабушка рассказала мне её ещё в 1987-м, хотя и несколько иначе. И  это понятно — 44 года прошло. Девушку, например, о которой она пишет,  она назвала Олей. Кроме того, в рассказе фигурировали ещё и три  конкретных тракториста:

«Где-то  добыла я лошадь и коляску, а по дороге стали появляться и наши  трактористы, подсаживаться. На одной остановке я отошла, а Ольга  услышала их разговор: отнять коляску. Когда подъехали к переправе через  Кубань, они мне предложили: давай сначала вас переправим, а потом сами. Я  отказалась. Они угрожали — пообещали припомнить, отомстить»

Когда,  по возвращении в станицу, бабушку арестовали немцы, её обвинили «в том,  что я организовывала партизанский отряд, а донос написал тракторист  Фёдоров и ещё двое подписали. Я: какой же отряд, если у нас никакого  оружия, даже перочинного ножа, не было?»

…Партбилет  Ксении Ефремовой вернули. Но на этот раз в партии она пробыла недолго.  Уже 27 мая её арестовал родной отдел НКВД. После чего военный трибунал  из трёх человек («тройка») в составе председателя и двух членов, «без  участия обвинения и защиты», приговорила гр. Ефремову К.Г. к 10 годам  исправительно-трудовых работ. Несколько минут суда, и — приговор  утверждён и подписан: «окончательный и кассационному обжалованию не  подлежит». Так моя бабушка в одночасье превратилась во врага народа.

Кто донёс на неё в этот раз — сказать не могу, не знаю. Но не исключаю, что и в НКВД стукнули те же Фёдоров со товарищи.

Все  эти подробности наверняка есть в бабушкином уголовном деле. Но из 30  листов этого дела мне прислали из краснодарского ФСБ только 9: ордер на  арест, первый допрос, анкета арестованного, обвинительное заключение,  приговор и определение об отмене приговора в 1955 году. Остальных  листов, где, надо полагать, были доносы, допросы «свидетелей», показания  «очевидцев» и прочее, я так и не увидел.

В каждом деле должна быть какая-то тайна.

(Фрагмент из книги «100 лет с правом переписки», главы из которой можно прочитать на сайте peterburg21vek.ru)

Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded