dem_2011

Category:

К 130-летию Николая Голованова. Великий Лютик

Николай Семёнович Голованов
Николай Семёнович Голованов

Поразительна судьба Голованова. Сын малообразованных и малообеспеченных родителей, он сделал головокружительную музыкальную карьеру. Ныне, собственно, мы больше знаем его как выдающегося дирижера Советской России, чья творческая деятельность была связана, в основном, с Большим театром. Также часто его имя ассоциируется с властным вмешательством во всё и вся со своими переоркестровками, удвоениями и утроениями состава. О его взрывчатой энергии и жесткости во время репетиций и дирижирования ходили легенды. Чуть меньше Голованова знают как эрудированнейшего человека, а также музыканта, чьё исполнительское искусство отличалось мощнейшим эмоциональным воздействием при одновременном строгом контроле и рациональном подходе к исполняемому сочинению, продуманностью мельчайших деталей, что бросается в глаза при знакомстве с его дирижерской разметкой в партитурах. И совсем не знаем мы его становления, откуда и что взялось. Посему представлю несколько зарисовок периода бурного творческого развития до 1918-го года, так как его дальнейшая биография относительно известна. 

Николай Семенович Голованов родился 9 (21 января по-новому стилю) 1891 года, в самый холодный день по сводкам метеорологов XIX-го века, в Родильном институте при Императорском Московском Воспитательном доме на Москворецкой набережной. Родители были выходцы из крестьян Симбирской губернии. Головановы жили тогда в Богословском переулке, недалеко от Тверского бульвара. Детские впечатления Голованова перекликаются с повествованием москвоведа Т. З. Бирюковой: «Когда для прогуливавшихся на московских бульварах и скверах была введена традиция исполнения военной и классической музыки, то по пятницам большой поток горожан устремлялся на Тверской бульвар, где можно было послушать оркестр Крейнбринга. Тогда на бульваре против музыкальной эстрады пройти было вообще невозможно. И здесь среди оркестра выделялась всем знакомая коренастая фигура. Трудно сказать, что творилось с публикой, когда после серьезной музыки оркестр начинал играть какую-нибудь «Тёщу» или «Кузнецов», где оркестровая мелодия чередовалась с пением. Это надо было видеть: бульвар гремел от криков «бис!» и «браво!». 

Сам Голованов отмечал, что большое впечатление на него производил звон московских колоколов. В те времена Москва была наводнена церквями. В 1899 году мальчика отдали в Первое Петровско-Тверское городское училище на Бронной улице, первый класс которого он окончил с отличными отметками по всем предметам. В 1900 году после прослушивания, проверки слуха и голоса, Николая приняли сразу в первый класс закрытого интерната Московского Синодального училища. Здесь мальчики жили и учились. Отпускали их домой только в воскресенье после Литургии – до семи часов вечера. Почти весь контингент учащихся находился на иждивении государства. Для справки: Московское Синодальное училище было открыто в 1830 году для малолетних певчих, принятых в состав Московского Синодального хора, основанного в 1710 году. В училище готовили певчих, регентов, т.е. хоровых дирижеров,  и учителей церковного пения. В Наблюдательный совет при хоре и училище входили, как правило, выдающиеся люди, такие как Чайковский, Разумовский, Кастальский и т. д. Синодальный хор пел в Успенском соборе Московского Кремля в составе из ста певцов, выпускников или учеников Синодального училища и вольнонаёмных. Этот хор в начале XX века был гордостью и славой России и считался одной из достопримечательностей Москвы. 

Несколько раз хор давал концерты за границей, поражая тамошних слушателей своим фантастическим исполнением. Достаточно сказать, что про его выступления за рубежом восторженно писали Х. Рихтер, Э. Ганслик и другие музыкальные авторитеты. В 1899 году, например, хор давал концерт  духовной музыки в Musikverein под управлением хормейстера Василия Орлова, про которого  Голованов позже писал: «Он прославил русское хоровое искусство в Европе… Я могу сравнить редкое дарование Орлова по впечатляемости с таковым же у Артура Никиша. Это был поэт и романтик своего дела». Концерт в Вене имел неслыханный успех.  Голованов был одним из исполатчиков (солистов) хора, ещё во время учебы сама Великая Княгиня Елизавета Федоровна приглашала Голованова в качестве регента на службы в Николаевском дворце Кремля.

В 1909 году Голованов окончил училище со званием регента первого разряда и учителя пения. В июле 1910-го Голованов получил предложение директора училища и хора А. Д. Кастальского стать младшим помощником регента Синодального хора; это место он занял в августе. По штату помощнику регента предоставлялась квартира в доме при  Синодальном училище, построенном на средства Московской Синодальной конторы в 1898 году, это Средний Кисловский пер., д.4. В том же 1909 году Голованов выдержал экзамен в Московскую консерваторию и поступил в класс специальной теории и свободного сочинения. Тогда отметили его колоссальную память, например, Сергей Василенко писал: «Ко мне в класс он пришёл уже интересным композитором. Писал симфонию. Основной чертой его творчества была свежая, самобытная мелодия, окруженная сложной, пряной гармонией и любопытными контрапунктическими сочетаниями, но нигде ими не затемненная. В продолжение долгого времени он служил у меня примером для остальных учеников. Музыкален он был чрезвычайно: прекрасно читал с листа, легко транспонировал. Однажды, проходя по коридору консерватории, я услышал финал своей сюиты «В солнечных лучах», «Воздушный хоровод», в точности и в темпе исполняемый на рояле. Удивился: кто мог играть? Партитура имелась только у меня, я ее никому не показывал. Войдя в класс, я увидел бойко игравшего Голованова: он воспроизвел все точности, услышав эту сонату один раз в оркестре».

28 января 1911 года (ровно 110 лет назад, ещё одна круглая дата) Голованов впервые выступил публично как дирижер в БЗК на концерте Синодального хора, исполнявшего «Литургию Иоанна Златоуста» Рахманинова. Этот памятный день он считал началом своей музыкальной деятельности. В январе 1912 года Голованов был приглашен в Русское хоровое общество помощником М. М. Ипполитова-Иванова, в то время главного дирижера этого музыкального союза. РХО объединяло любителей хорового пения и действовало в Москве с 1878 с по 1915 год. Число певчих общества составляло 150 человек. Любопытную зарисовку много лет спустя даст Голованов Ипполитову-Иванову: «О Михаиле Михайловиче  создалось впечатление как о мягком, добродушном, безвольном человеке. А посмотрите на его жизнь, на то, что он делал: композитор ,который много написал; дирижер  – и не просто дирижер, а главный; педагог – и не просто педагог,  а директор консерватории… Помню с ним такой случай. Шла «Тоска» Пуччини в филиале Большого театра. Я прихожу в филиал и в антракте встречаю Михаила Михайловича. Подходит к нему кларнетист, начинает петь Лазаря: «Михаил Михайлович, у меня жена больна, мне необходимо домой, отпустите меня, пожалуйста». Он посмотрел на него и говорит: «Иди». Я удивился, но ничего не сказал. После второго действия вижу, подходит у нему фаготист. Опять та же история. Он отпускает и его. «Как же ты, Михаил Михайлович, отпускаешь?» Он хитро улыбнулся: «Пускай чище будет, и певцы любят, когда оркестр меньше, да и в партитуре много дублировок». 

Голованов окончил консерваторию в 1914 году по классу Василенко со званием свободного художника, малой золотой медалью и денежной премией в тысячу рублей за оперу-сказку «Принцесса Юрата». Поскольку началась война, постановка оперы не состоялась, но музыка была исполнена в виде сюиты. В 1913 году произошло одно знаменательное событие: Синодальный хор был командирован в Лейпциг на юбилейные торжества по случаю 100-летия Лейпцигской битвы. Вот что писал сам Голованов: «Ввиду болезни Данилина я дирижировал концертом хора в Берлинской певческой академии в присутствии кайзера Вильгельма II. Он вызвал меня в антракте, громко восхищался хором, называя его чудом света, и пожаловал мне орден Красного орла». После Лейпцига была Варшава. Польский рецензент писал: «Управление хором было образцово и показало, несмотря на молодость Голованова, что перед нами человек с огромным талантом… У него ясный, авторитетный взмах руки, полнейшее отсутствие позы и аффектации и в то же время интересные музыкальные намерения, осуществляемые им с самообладанием и простотой. Вообще он производит самое симпатичное впечатление своею скромностью и серьезностью».

Спустя год, в октябре 1915-го, Голованов начал дирижировать в симфонических концертах, организованных оркестром Большого театра в парке «Сокольники». Выступления оркестра и ведущих солистов собирали до восьми тысяч слушателей и были значительным явлением в московской культурной жизни. В первом же концерте Голованов предложил разнообразную программу из русской музыки, исполнив сюиту из оперы «Пан воевода», вступление и музыкальный антракт, «Сечу при Керженце» из «Девы Февронии», симфоническую поэму Василенко «Сад смерти», «Гопак» из «Сорочинской ярмарки» и другие. За летний сезон в Сокольниках он выступил в четырнадцати концертах, ещё раз обратив на себя внимание музыкального мира. Критик Николай Петров заметил: «Жест молодого дирижера мягок, скромен, неназойлив, но, при всем отсутствии внешних атрибутов принуждения, он подчиняет себе оркестр – в нем есть внутренняя сила, энергия. Художественные намерения дирижера привлекательны своим изяществом, своей благородной простотой и цельностью. Он, видимо, исходит из искреннего переживания исполняемого, а не из суетного искания внешних эффектов».

Вскоре Голованова пригласили в БТ на место помощника Ульриха Иосифовича Авранека, дирижера и главного хормейстера. В театре молодого музыканта прозвали Лютиком: «В этом прозвище облик светлоглазого юноши сочетался с несгибаемой дирижерской волей – лютостью в работе». Критик писал: «...то обстоятельство, что Голованов, как питомец бывшего Синодального училища, всегда был близок к голосу и пению… позволяет ему поддерживать и сразу находить равнодействующую инструментальной и вокальной звучности, что так ценно у оперного дирижера. Технические данные Голованова вполне благоприятны: у него жест отвечает замыслу и идёт за этим последним, а не наоборот».

В сущности тогда и заложилась его манера исполнения и техника дирижирования. Сам Голованов свой стиль  называл размашистым, звучание его оркестра узнаётся с первого такта: оно мощно, монументально, сильные контрасты, выпуклые линии мелодического рисунка, смелые переломы темпа,  часто не ритмика играет роль в формообразовании, а свободное дыхание фактуры. Кстати, благодаря этой гибкости в исполнительском искусстве с ним охотно выступали многие известные русские вокалисты как с исключительно чутким и внимательным пианистом-аккомпаниатором. Большие руки Голованова умели извлекать из рояля певучий звук, он знал и любил огромное количество романсного репертуара (да и сам сочинил около 200 романсов), под его аккомпанементом музыка буквально оживала. Ещё до революции Нежданова говорила ему, что петь с ним ей было удобно и интересно. 

Любопытно было бы посмотреть, как он вокальные строчки размечал штрихами: его карманы были всегда полны огрызками карандашей, причем такими короткими, что ими с трудом можно было писать, но иных способов «вставлять ремарки» Голованов совершенно не воспринимал. Часто полагая, что певцы не слишком отличаются «умом и сообразительностью», он даже над паузами проставлял палочки: три четверти паузы – три палки. Иногда заменял их цифрами. 

Но когда дело доходило до основного места его деятельности, дирижирования, – страшнее дирижера было не сыскать. Все-таки не зря его прозвали Лютиком! Например, своё несогласие он высказывал в самой категорической форме, и ему было совершенно всё равно, кем является его оппонент. У него было собственное представление об образе играемого сочинения, он ревниво относился ко всему инакомыслящему, что нарушало ход его музыкальной мысли и оскорбляло слух. 

Рождественский вспоминал, что Голованов раньше всех приходил на репетицию и очень сердился, когда ещё за полчаса до начала «репы» кого-то не было в оркестре. Николай Семенович уже весь кипел, факел его творческой энергии вовсю горел, а оркестранты только начинали собираться с духом. «Почему Вы опаздываете? – гремел Голованов, задавая вопрос музыкантам. «Я не опаздываю, до начала явки на работу ещё пятнадцать минут,» – кто-то отвечал. «Тоже мне мне, лауреаты! Играть не умеете! Студенты консерватории играют лучше вас!» – не угомонялся Голованов. И такого рода фразы, по воспоминаниям очевидцев, вырывались у него сплошь и рядом. Он мог, потрясая кулаками и топая ногами, кричать на оркестрантов: «Нежно играйте, сволочи! Нежно!» 

Но за этими «нетолерантностями» стояла защитная реакция дирижера, стремление оградить сочинение от покушения на цельность и чистоту представляемых им образов, и многие, кто это понимал, не обижались на его резкости, а даже и разделяли его требования. При этом несмотря на бешеную энергию, он совершенно скромен был за пультом, даже старался как можно незаметнее пройти через оркестр к своему месту. Его техника требовала бы специального изучения как образец полного отсутствия внешней эффектности. Надо отметить: Голованов также понимал, что его творческой натуре не все произведения подходили, не всякий стиль ему годился. Всеядность в искусстве он считал качеством отрицательным.

В 1915 году произошла судьбоносная встреча Голованова с Антониной Васильевной Неждановой. Услышав исполнение Голованова, Нежданова предложила ему стать её концертмейстером, с 1917 года он уже постоянно и неизменно аккомпанировал на фортепиано великой певице в концертах. В 1918 году Голованов заказал в подарок на именины Неждановой красивую резную деревянную шкатулку. Единство вкусов и интересов, общая творческая деятельность сблизили их. Голованову было 27 лет, Неждановой – 45, но с тех пор они не разлучались. Кстати, Нежданова была единственной женщиной, участвовавшей в духовных концертах Синодального хора (до 1917 года женщины туда не допускались). Для неё П. Г. Чесноков даже написал соло в песнопении «Ангел вопияше», а также сольные партии в других песнопениях. С 1916 года Голованов с Неждановой принимали самое живое участие в организации мемориального Дома-музея Чайковского в Клину, а затем спасали музей от уничтожения в годы революции.

С середины 1910-х годов Голованов, страстно любивший русское изобразительное искусство, начал собирать свою великолепную коллекцию живописи и иконописи, в которой насчитывалось до тысячи произведений. Он был знаком со многими художниками: Васнецовым, Коровиным, Нестеровым и другими. В коллекции музыканта имелось более ста икон, которые находились в спальне, где их могли видеть только самые близкие люди, называвшие эту комнату молельной. Многие иконы он сохранял, спасая их из закрывавшихся московских храмов. Правда, в 1960-м году дачу, где находилась часть коллекции, ограбили, вынесли немало произведений, но в 1969-м году наиболее ценная часть коллекции была передана в Третьяковскую галерею. Голованов на всех концертах носил с собой в нагрудном кармане маленькую резную деревянную иконку, с которой не расставался. После его кончины сестра музыканта подарила реликвию дирижеру Владимиру Федосееву. 

Вот такой он был, молодой Николай Голованов. 

© Сергей Сергеич

Мусоргский. «Ночь на Лысой Горе»

Мусоргский. Картинки с выставки

Чайковский. Симфония № 6 «Патетическая»

Вагнер. Парсифаль. Прелюдия и Чудо Страстной Пятницы


Чайковский. Увертюра «1812 год» (Хроника)

Чайковский. Увертюра «1812 год»

Эмиль ГилельсЧайковский Концерт №1 для фортепиано с оркестром 

Антонина Нежданова поет в сопровождении Николая Голованова 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded