dem_2011

Categories:

«Мы слишком легко забываем свое прошлое»

Тамара Эйдельман
12.02.2021

Российский историк и педагог Тамара Эйдельман в эксклюзивном интервью Jewish.ru рассказала, почему настало «новое Средневековье» и когда закончатся казни.

Предметом интереса вашего отца, историка Натана Эйдельмана, всегда становились революционеры и борцы за свободу – Лунин, Пущин, Герцен. Как вы думаете, что бы он сказал о ситуации в России сегодня?
– Вряд ли бы ему понравилось происходящее. С другой стороны, он всегда четко ощущал ход истории и в каком-то смысле сегодня наверняка бы кайфовал от действительности: проводил бы исторические параллели, читал лекции о тиранах и революциях, то есть погрузил бы нас в исторический контекст.

Как изменились представления о свободе в эпоху пандемии, когда сдерживать распространение вируса приходится через ограничения и запреты?
– Пандемия вновь сделала актуальным вопрос о связи свободы и ответственности – на мой взгляд, один из важнейших. Для нашей страны это крайне сложный вопрос, так как, к сожалению, у нас свободу часто путают с анархией и своеволием. На самом же деле не может быть свободы без ответственности. Ответственности не в смысле тюремного наказания, а в смысле внутренней готовности отвечать за свои поступки. Носить маски и сидеть дома – это разумно. «Антиковидники» и «анимасочники», заявляющие о своих гражданских правах, требуют свободы без каких-либо обязательств со своей стороны. И вот как раз пандемия должна нас научить, что есть разумные ограничения, которые не противоречат свободе, и есть неразумные. Есть свобода «ходить, как я хочу», а есть свобода думать, как я хочу, говорить, как я хочу. Вот эту внутреннюю свободу никакая маска ограничить не может.

Вы работаете над книгой об истории смертной казни. С чем связан выбор темы?
– Эта тема всегда актуальна. Даже если когда-нибудь смертную казнь отменят по всему миру, она все равно останется актуальной, потому что за смертной казнью стоит вопрос о ценности человеческой жизни.

Но пока мир от смертной казни отказываться не собирается.
– В большом количестве стран смертная казнь уже отменена. Идет процесс гуманизации. Но вот французский философ Жак Деррида в своих лекциях отмечал, что разговоры о гуманизации смертной казни – это разговоры о ее закреплении. То есть четвертовать и мучить – это уже нехорошо, а безболезненная инъекция – вполне еще приемлема. Так произошло в США, когда Верховный суд признал, что смертные приговоры противоречат Конституции – восьмой поправке о жестоких и необычных наказаниях. После этого сразу несколько штатов изменили свое законодательство. Они сказали: мы теперь казним не на электрическом стуле, а через укол, усыпляющий преступника. Это гуманно, а значит, конституционно. Тогда в США произошла удивительная вещь: Конституционный суд вернулся к этому вопросу и признал возможной безболезненную казнь. Князь Мышкин тут бы воскликнул: «Что же с душой человека делается? До каких судорог ее доводят?» Получается, по форме все осталось на своем месте. Но хотя бы общество согласилось, что пытать, унижать – нельзя. Это позволяет мне верить, что в будущем человечество сделает следующий шаг и откажется от смертной казни. Но для этого необходимо, чтобы все признали высшую ценность человеческой жизни.

Должна ли для этого поменяться форма отношений между государством и человеком?
– Должна измениться сама форма жизни общества. Ведь почему государство считает, что может казнить? Потому что существуют понятия, которые стоят выше человеческой жизни: идеология, патриотизм, религия, закон, справедливость. Ради них государство готово отнять жизнь. Но если государство говорит: не существует понятий, за которые можно отправить на смерть, то все меняется. И мир без казней – это же еще и мир без войн! Во время войны государство же тоже посылает на смерть ради некой высшей цели. Цивилизация к этому идеалу придет, но не скоро.

За последние несколько лет в России появилось много книг о Средневековье. Не оттого ли, что страна переживает «новое Средневековье»?
– Между тем временем и нашим действительно есть перекличка, и это касается не только России. Схожесть двух эпох отметил еще Бердяев, написав, что мы вступаем в «новое Средневековье». Посмотрите, как возрастают роль и влияние религии во всем мире. В XIX веке и в большей части XX века о ней будто забыли, а сегодня фундаментализм в любой религии, от ислама до православия, набирает мощь и влияет на политику. Отсюда следует, что вряд ли нам стоит ждать отмены смертной казни в ближайшем будущем, ведь Средневековье как раз очень ценит надличностные смыслы.

Хотелось бы вспомнить еще одну вашу книгу – «Как работает пропаганда». Можно ли сказать, что сама по себе пропаганда работает одинаково, а разница лишь в полюсах идеологии?
– И да, и нет. Реклама – это тоже пропаганда. Сначала нас запугивают: «Как же жить без этого дезодоранта?!» А потом появляется спаситель: «Купите наш продукт и вы будете жить прекрасно!» Пропагандисты работают так же, и в этом смысле любая пропаганда вне зависимости от идеологии пытается нами манипулировать. Но дальше пути расходятся: условная «пропаганда зла» агрессивна и не оставляет человеку пространства для собственного суждения. Она направлена на наше иррациональное начало, на чувства. «Мирная пропаганда» обращается к разуму, предлагает подумать, взвесить все за и против. К сожалению, такой подход, как правило, проигрывает, потому что вызвать страх из нашего бессознательного намного проще.

Однажды я слышала интервью с рекламщиком, которого спросили: «Как вы относитесь к тому, что реклама использует в своих целях добрые чувства?» И он ответил: «А вы хотели бы, чтобы использовали плохие?» В пропаганде добра и любви есть что-то более человечное, чем в пропаганде ненависти.

Что вы думаете о протестах в Белоруссии? Насколько перспективна попытка сменить власть, снимая обувь перед тем, как встать на лавочку – то есть абсолютно мирным путем?
– Меня восхищает, как ведут себя белорусы. Во многом они достигли того, чего пытался добиться Ганди, но не преуспел. Ведь организованные Ганди акции мирного неповиновения в итоге приводили к насилию, и ему приходилось останавливать своих соратников, а затем объявлять, что он будет голодать, пока не умрет, если столкновения не прекратятся. В Белоруссии же протестующие ни разу не прибегли к силовым методам.

Другая удивительная вещь: при всем уважении к Тихановской и Колесниковой, у белорусского протестного движения нет единого лидера. Это похоже на происходящее в России в 2011 и 2012 годах, но у нас правительство успешно задушило мирный протест. Белорусы же, несмотря на чудовищное давление властей, продолжают мирно выходить на улицы. Это совершенно новое явление, и я верю, что оно победит. Существует исследование двух американских социологов о мирных протестах в разных странах за последние 50 лет. По их подсчетам, мирная борьба в большем количестве случаев приносит успех, чем вооруженная.

Вы преподаете историю уже почти 40 лет. Насколько этот предмет интересен сегодня школьникам?
– По моим наблюдениям, если живешь в эпоху, заросшую тиной, то есть в сонное время, то меньше интересуешься историей, так как ощущаешь себя из неё выпавшим. Вот в 90-е все интересовались историей! С одной стороны, на тебя обрушивались потоки новых знаний о белых пятнах прошлого, а с другой – сама история творилась на твоих глазах. Моя школа находится на Кутузовском проспекте. В 1993 году путч начался в воскресенье, а в понедельник некоторые родители отправили детей в школу, и мы просто не могли отпустить их домой – было очевидно, что они пойдут к Белому дому. Поэтому мы обзванивали всех родителей и просили лично приехать за своими детьми. И пока мы ждали их приезда, я вела урок, а за окнами раздавалась канонада: обстреливали Дом правительства. История была вокруг нас. В 2000-е годы все уснули. А сегодня я снова вижу рост интереса к истории. И это дает мне некоторые надежды на перемены.

Порой суть той или иной эпохи лучше всего раскрывает анекдот. Есть ли у вас любимый исторический анекдот?
– Мой отец любил один анекдот. Как говорят, его еще часто рассказывала Анна Ахматова. Анекдот такой: Александр I входит в дворцовую залу утром после смерти Павла I. И говорит: «Папá... Ах, да! Забыл...» Мне кажется, это «ах, да» говорит о многом, и не только применительно к Александру I. Мы слишком легко забываем свое прошлое.

Алексей Сурин

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded