Category: игры

CТРАСТЬ И ВОЕННАЯ ТАЙНА ГРОССМЕЙСТЕРА РОЙБЕНА ФАЙНА

                                                                                                                                                                 Владимир
НЕЙШТАДТ

Один из триумфаторов АВРО-1938, едва ли не самого знаменитого турнира всех времен, внес свой вклад в разгром подводного флота Третьего рейха и в решающие сражения против милитаристской Японии.

Почти всю Вторую мировую выдающийся шахматист и теоретик занимался аналитикой в секретной группе ученых при ВМФ США, о чем свидетельствуют материалы, эксклюзивно предоставленные автору ChessPro Центром военно-морских исследований (CNA) в Александрии (пригород Вашингтона).

КАК ЮГОСЛАВ ВАСЯ ПЕРЕШЕЛ ДОРОГУ АМЕРИКАНЦУ РОЙБЕНУ

Малость опоздали в тот дождливый день на поезд в Ленинград молодой российский литератор Николай Чуковский и гостивший у него и его родителей на даче в пригороде американский писатель Дос Пассос, чьи романы тогда (в конце 20-х годов прошлого столетия) еще не были доступны русскому читателю. Скоротать время до следующего поезда решили в станционном буфете – за кружкой пива с нехитрой закуской в виде моченого гороха и черного хлеба. С удовольствием поглощая пенный напиток, Чуковский-младший и Дос Пассос оживленно беседовали. Столь же оживленно за соседним столиком переговаривалась компания молодых людей, один из которых – милиционер в форменной рубашке и наганом на боку – время от времени поглядывал на писателей.

"И я заметил, – вспоминал потом Николай Корнеевич, – что эти взгляды беспокоят Дос Пассоса. Он нервно взглядывал то на милиционера, то на меня. Я, занятый тяжелым трудом – составлением в уме английских фраз, – долго не обращал на его тревогу никакого внимания.

И вдруг, – продолжает мемуарист, – милиционер встал из-за своего столика и двинулся к нам. Дос Пассос, гремя стулом, мгновенно вскочил. Лицо его побелело.

– Извиняюсь, – сказал мне милиционер, стараясь быть как можно вежливее. – Мой портфель на подоконнике...

Он обошел наш столик и взял портфель. Дос Пассос, все еще не понимая, стоял на своих длинных ногах, готовый ко всему.

– Извиняюсь... Извиняюсь... – повторял милиционер, прикладывая руку к фуражке.

И только когда он, зажав брезентовый портфель под мышкой, вышел, Дос Пассос наконец все понял, порозовел и опустился на стул. И тут только мне стало ясным, до какой степени страшной кажется ему наша страна и каким одиноким и беззащитным чувствует он себя в ней."

Десять лет спустя еще один знаток Манхэттена, молодой американский гроссмейстер Ройбен Файн приехал в СССР сразиться в двух тренировочных турнирах. Эта страна тоже показалась ему страшной, как и его земляку Дос Пассосу.

Один из героев трилогии Джона Дос Пассоса "США" Джо Уильямс по вечерам "иногда ездил в Манхэттен и играл в шахматы в Клубе моряков". Сам же писатель – дотошный исследователь Нью-Йорка – наверняка заглядывал на огонек в самые знаменитые клубы крупнейшего мегаполиса – Манхэттенский, Маршалла, и вполне мог наблюдать, как завсегдатай этих клубов Руби Файн рубит в блиц и рапид всех подряд. За редчайшим исключением, о чем ниже...

Много позднее в интервью журналу "Чесс Лайф" гроссмейстер скажет: он был в СССР во время чисток, когда, по слухам, казнили по тысяче человек в день, вспомнит про сопровождавшего его человека, которого расстреляли вскоре после того, как он, Файн, покинул Россию. А вспоминая ту свою поездку в автобиографической книге "Страсть к шахматам", Файн c грустью заметил, что советские мастера, столь любезные с ним во время игры, страшились посетить его в гостинице, чтобы просто пообщаться, поговорить о том о сем...

Имя сопровождавшего его тогда человека Ройбен не назвал, а это был Петр Муссури, даровитый журналист и составитель шахматных задач. Поскольку он был не советским гражданином, а подданным Греции, то в журнале "Шахматы в СССР" и газете "64. Шахматы и шашки в рабочем клубе" мог публиковаться только как внештатник...

Как иностранца, Муссури легче было командировать на зарубежные турниры. Эти поездки за бугор ему дорого обошлись. По сценарию, разработанному в ведомстве, державшем страну в ежовых рукавицах, Муссури, будучи в Париже, якобы получил там 10000 долларов на финансирование контрреволюционной троцкистской организации в Советском Союзе. Членом ее будто бы состоял Буду Мдивани (на тот момент зам. председателя Совнаркома Грузии), который, как указывалось в материалах сфабрикованного дела, поручил матери Петра Анне Петровне, чтоб она попросила сына получить во французской столице те самые 10000 долларов. Очевидно, "сценаристы"-энкавэдэшники тут зацепились за поездку Петра Муссури в Париж по окончании Ноттингемского турнира 1936 года. Кстати, в той поездке Муссури составил компанию триумфатору Ноттингема Михаилу Ботвиннику (о чем Михаил Моисеевич пишет в своей книге "К достижению цели").

Арестовали Муссури 20 марта, двумя днями раньше Файн прибыл в Ленинград. Как знать, может, органы этого и дожидались, не решаясь арестовывать Петра в момент нахождения в Москве его подопечного – американского гостя, чей визит широко освещался главными советскими официозами "Правдой" и "Известиями" (не говоря уже об изданиях шахматных). В последующие годы советская пресса побаловала еще большим вниманием из приезжавших к нам американцев (не из коридоров власти) разве что члена ЦК коммунистической партии США кудрявую Анджелу Дэвис.

Петр Муссури, 1911 г.р., был расстрелян 1 августа 1937-го, место захоронения – Донское кладбище. Там же место захоронения и Анны Петровны Муссури (работавшей до ареста массажисткой-косметичкой в одной из московских поликлиник), которую помимо участия в контрреволюционной организации обвинили еще и в шпионаже. Расстреляна 31 июля, днем раньше своего старшего сына.

Младший сын Николай Муссури, 1919 г.р., также обвинявшийся в принадлежности к контрреволюционерам-троцкистам и в шпионаже, получил по приговору ВКВС 2-ю категорию, то есть 10 лет лагерей. Его дальнейшая судьба неизвестна... Анна Петровна и Петр реабилитированы в один день – 24 декабря 1957 года.

Информируя 5 марта 1937-го о приезде в Москву Файна, газета "Правда" аттестовала его как одного из крупнейших современных шахматистов. А ведь ему было всего 22… Когда за пару лет до этого Файн написал письмо руководству Всесоюзной шахсекции с просьбой включить его в состав только еще планировавшегося 2-го Московского международного турнира, оргкомитет, возглавляемый Николаем Григорьевым, даже не соизволил ответить юному американцу. Зато уважили аналогичную просьбу югослава Васи Пирца... Вася, получается, котировался тогда в советских шахматных кругах выше Ройбена!

Добрая половина 1-й полосы газеты "64" за 5 марта 1937 года была посвящена приезду в Москву юного американского гроссмейстера. На Белорусском вокзале его встречали представители Всесоюзного комитета физкультуры, члены оргкомитета предстоящего тренировочного турнира, представители СМИ... По-моему, человек в шапке пирожком за спиной улыбающегося Файна – это Владимир Снегирев, тогдашний начальник шахматного отдела Комитета. "За непрезентабельной внешностью, – писал о Снегиреве М.Ботвинник, – скрывался настойчивый, умный и целеустремленный человек... Любопытно, что учился он в Москве в одной школе с чемпионкой мира Верой Менчик". С большой долей уверенности можно предположить, что именно Снегирев инициировал и организовывал тот визит Файна в СССР.

Любопытно, что из информационной заметки на этой же первой полосе "64" следует, что в московском тренировочном турнире с участием гроссмейстеров Файна и Лилиенталя должен был сразиться и Федор Богатырчук. Но по каким-то причинам он на турнир не прибыл...

ПОДПОРУЧИК КИЖЕ-2,"ОБЬЕЗДИВШИЙ ПОЛМИРА", или "ДЛЯ АРГЕНТИНЫ НЕПЛОХО"

На 5-м Всесоюзном шахматно-шашечном съезде пламенный златоуст-юрист Николай Крыленко со всей решимостью твердокаменного партийца обрушился на частный журнал "Шахматы" (издававшийся Николаем Грековым) за то, что он стоит в стороне от общественно-политической жизни молодой страны Советов. Все сильнее раздражал шахматного вождя сильный конкурент государственного периодического издания "64. Шахматы и шашки в рабочем клубе" (наполнявшегося, добавим, с подачи его главреда Крыленко всевозможной политической трескотней).

В тот же год "первый советский шахматист" и прихлопнул грековский журнал, сотрудничавший с "белоэмигрантом" Алехиным, "предателем и ренегатом" Боголюбовым, Нимцовичем, Грюнфельдом, Шпильманом и другими знаменитостями. Журнал, оперативно и ярко освещавший все наиболее значимые шахматные события на земном шаре 20-х годов прошлого столетия... К примеру, в начале 1927-го "Шахматы" дали пару репортажей своего заграничного корреспондента Вячеслава Рахманова (сперва подписывавшегося инициалами В.Р.) из "большого нефритового зала Манхэттен-отеля" с крупнейшего турнира в Нью-Йорке, затем этот же Рахманов выдал серию "корреспонденций из Буэнос-Айреса" с матча Капабланка – Алехин.

"11 сентября, – сообщал Рахманов, – я ступил ногой на землю Буэнос-Айреса, города, где я, объездивший только полмира, никогда не бывал раньше. Я нарочно приехал за несколько дней до начала матча: мне хотелось понаблюдать обоих соперников до начала борьбы, чтобы этим "до" пококетничать по окончании матча, ибо, конечно, такая борьба (о, как я предвкушал ее!) не может не отразиться на психике человека". Рахманов поделился с читателями "Шахмат", как он лихо интервьюировал обоих участников эпохального сражения – Капабланку и Алехина, как однажды он пришел на матч с "милой девушкой", на которую "весьма пристально взглянул Капа". А что, импозантный кубинец был еще тот ловелас! После сенсационных проигрышей Капабланкой двух партий подряд Рахманов сообщал: "По городу ходит анекдот, что один немой, услышав о результате вчерашней партии, воскликнул: "Не может быть!" – но после этого опять потерял дар речи от огорчения, потому что он ярый капабланкист. Ничего, для Аргентины неплохо".

На эти репортажи обозревателя грековских "Шахмат" из аргентинской столицы специалисты ссылаются до сих пор. Так, Исаак и Владимир Линдеры, описывая в своей энциклопедии о 14 обладателях мировой шахматной короны перипетии матча Капабланка – Алехин, цитируют "дневник очевидца буэнос-айресского матча журналиста Вячеслава Рахманова".

Теперь заглянем в 1-й том "Моих великих предшественников", чтобы прочесть такой вот абзац на странице 429-й в главе "Буэнос-Айрес глазами Алехина":

"В Буэнос-Айресе творилось что-то невообразимое (после того, как счет стал 3:2 в пользу Алехина – В.Н.). В те дни по городу ходил анекдот, будто бы один немой, ярый капабланкист, услышав о результате 12-й партии, воскликнул: "Не может быть!" – и с горя опять потерял дар речи". Узнали? Почти слово в слово – повтор вышеприведенного анекдота из буэнос-айресских корреспонденций Вячеслава Рахманова, кстати, полностью перепечатанных в приложении к изданному в Москве в 1991-м алехинскому сборнику "На пути к высшим шахматным достижениям". В преамбуле составители сборника И.Романов (один из создателей советских шахматных энциклопедий 1964, 1990 гг.) и его коллега историк Б.Туров ничтоже сумняшеся аттестуют Рахманова как "сотрудничавшего с журналом "Шахматы" талантливого русского журналиста-эмигранта".

На самом деле никакого русского шахматного журналиста-эмигранта по имени Вячеслав Рахманов не существовало, под таким псевдонимом разыгрывал читателей "Шахмат" москвич, член Союза писателей СССР с 1934 года (с момента учреждения этого звания), поэт и переводчик Владимир Ильич Нейштадт. Это мой двоюродный дядя (у нас полностью совпадают имя, отчество и фамилия). Он сочинял репортажи с крупнейших шахматных турниров (в разных уголках планеты), вообще-то не покидая Белокаменную, черпая информацию из зарубежной периодики (благо знал множество языков), сочиняя для своих репортажей анекдоты типа этого, про немого капабланкиста…

Владимир Нейштадт (старший) входил в команду, готовившую специальные выпуски шахматно-шашечной газеты "64" об АВРО-1938. Их затем объединили под одной обложкой, в этом сборнике можно прочесть стихотворные опусы и "заметки на полях" Нейштадта, пользовавшегося различными псевдонимами – «гроссмейстер Савелий Ивановер, Вечный шах» и т.д.

Блестящий результат Файна (5,5 из 7) в первом круге Нейштадт прокомментировал как "Григорий Шах":

Опровержение таблицы умножения

Провидя все в квадратном мире,
Пророки сыпали слова:
Что Файн партнерам трын-трава,
Что ясен он как дважды два
И наберет очка четыре.
Но в первом круге, хваткой львиной,
Он ухитрился доказать,
Что дважды два бывает пять.
А если где-то поднажать,
То иногда и с половиной.

А вот такие еще четверостишия «Вечного шаха» из тех спецвыпусков под общим заголовком «А.С.Пушкин об участниках»:

Файн, Керес и Ботвинник

Крепнет слава с каждым годом,
От оваций зал дрожит:
По дороге полным ходом
Тройка борзая бежит.

Решевский

И другим он яму роет,
И его тузят слегка:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска.

Алехин

Пролетают быстро годы.
Чемпион уже не тот,
И туман и непогоды
Осень быстрая несет.

Если бы Вячеслав Рахманов, то бишь Владимир Нейштадт действительно освещал знаменитый Нью-Йоркский супер 1927 года (собравший всех титанов шахматной мысли за исключением Ласкера) из Манхэттен-отеля, он мог бы обратить внимание на мальца, шустро переставлявшего фигуры на демонстрационных досках под доглядом распорядителя турнира Гезы Мароци. Этим юным демонстратором был не кто иной, как будущий претендент на мировую шахматную корону Ройбен Файн... Десять лет спустя, будучи в СССР, он проведет один из сеансов одновременной игры в московском Доме писателя. Лучшие шахматисты среди советских писателей (в их числе и первокатегорник Владимир Нейштадт) лишь слегка пощипали заморского сеансера, выигравшего 22 партии, проигравшего 2 и сделавшего одну ничью. Как сообщалось в газете "64", на этом "вечере присутствовали, кроме Файна, гроссмейстер А.Лилиенталь, мастер В.Алаторцев (сыгравшие в московском тренировочном турнире с участием молодого американца), председатель туркома Н.Зубарев.

После игры практически в одни ворота участники сеанса и часть болельщиков прошли в банкетный зал, где уже были богато накрыты столы с красной рыбкой и прочими деликатесами вперемежку с различными горячительными напитками. Подняли бокалы за здравие руководства страны во главе с великим Сталиным, затем за здравие заокеанского гостя, после чего гроссмейстер толкнул подобающую в таких случаях речь (говорил по-немецки, а переводил, скорее всего, Владимир Нейштадт, вообще-то специализировавшийся на переводах Бехера и других немецких поэтов – В.Н.). Он отметил прекрасную игру советских мастеров и столь же прекрасную организацию тренировочного турнира (хотя какие только комплименты Файн тогда ни рассыпал о постановке шахматного дела в Советской России, на 4-й Московский международный турнир, планировавшийся на 1938-й, его так и не пригласили, да и сам турнир не состоялся, поскольку главного организатора Крыленко смололи жернова "Большого террора") и в заключение сказал:

– Меня нисколько не удивляет, что экс-чемпион мира Эмануил Ласкер и такой крупный гроссмейстер, как Лилиенталь, избрали своим местом жительства Советский Союз. Здесь шахматистам созданы замечательные условия для плодотворного творчества.

"ВЫ УЖЕ ВИДИТЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МАРШАЛЛ"

Кстати, как только Файн прибыл тогда в СССР из Амстердама (где готовил чемпиона мира Эйве к матчу за мировую корону с жаждавшим отреваншироваться Алехиным), он первым делом навестил Ласкера, жившего вместе с супругой Мартой в пятиэтажке в Большом Спасоглинищевском переулке (в последующие годы в том здании долгое время располагалась редакция газеты "Советский спорт"). Великий шахматный борец встретил Ройбена, как тот потом сообщил в "Известиях", "в отличном настроении, довольный своей жизнью". Д-р Ласкер, заключил Файн, "нашел, наконец, спасение от материальных забот и ныне спокойно занимается математикой. Мы долго беседовали". Остается только гадать – о чем. Но очевидно, что умудренный жизнью Ласкер не сообщил молодому гостю, что в письме шахматному вождю Крыленко от 4 марта 1935 года просил разрешить ему "примерно в течение двух лет (и этот срок в марте 1937-го уже истекал, а больше двух лет Эмануил, видимо, и не рассчитывал прожить в Москве) окончить одну научно-исследовательскую работу". В этом же письме Ласкер поставил очень важное для себя условие: "Свои отношения с заграницей я хочу поддерживать и в том случае, если я получу право здесь (в СССР – В.Н.) жить. Например, я бы хотел иметь полную свободу ездить за границу. Этой "полной свободой" Эмануил и Марта несколько месяцев спустя после визита Файна и воспользовались, покинув СССР навсегда... Не уловил Файн чемоданного настроения Эмануила II и его супруги? Ну а если даже и уловил – разве мог он об этом сказать корреспонденту главной советской газеты…

Частенько гостивший тогда у четы Ласкеров Петр Муссури наверняка рассказывал им о том, как все больше нагнеталась атмосфера страха в советском обществе, переводил жуткие передовицы в "64" и "Шахматах в СССР" c заголовками типа «Разгромим врага!» («контрреволюционную троцкистскую банду презренных и подлых врагов народа»)…

В 1934-м в Цюрихе на банкете по случаю окончания крупного международного турнира Александр Алехин, стоя с фужером в руке, почтительно повернулся к сидевшему поодаль седовласому джентльмену с характерным профилем, легко узнаваемым всеми поклонниками Каиссы, и почти с нежностью произнес:

– Ласкер был моим учителем, и без него я не мог бы стать тем, кем я стал.

Считал Ласкера своим учителем и Файн. Все, что вышло из-под его пера об Эмануиле II, написано с большой теплотой.

Ройбен всю жизнь помнил, как Ласкер однажды сказал ему, еще безусому юнцу, когда они что-то анализировали за доской: "Вы уже видите больше, чем Маршалл". Это он услышал от мэтра как раз в "Маршалле", в клубе, с которым Файна так много связывало и откуда, собственно, он и шагнул в мир Больших шахмат...

Первый московский международный, 1925 год. Боголюбов против Ласкера, за игрой наблюдает Крыленко.

10 лет спустя, 11 марта 1935-го шахматный вождь обратится с письмом (с пометкой «секретно») к вождю всех народов, в котором попросит санкционировать «следующие мероприятия в отношении Ласкера»:

1. Пойти ему навстречу и разрешить ему остаться в СССР вместе с женой, сколько он хочет.

2. Предложить ЦИК СССР наградить его званием «заслуженного деятеля искусства» с назначением ему пенсии на все время его пребывания в СССР, в 1000 рублей в месяц…

Просьбу Крыленко оперативно рассмотрело Политбюро ЦК ВКП(б) 8 дней спустя, и высший партийный ареопаг постановил – «разрешить Эм.Ласкеру остаться в СССР вместе с женой, на срок по его желанию, с сохранением за ним права выезжать за границу для участия в международных шахматных турнирах».

Другие ходатайства Крыленко политбюро отвергло (единственный из шахматистов, получивший звание «Заслуженный деятель искусств» – легендарный этюдист Алексей Троицкий).

Решение кремлевских «вождей» по Ласкеру созревало, когда в Белокаменной проходил II Московский международный турнир. С членами оргкомитета Эмануил II общался только через переводчика, в постижении «великого и могучего» не продвинулся ни на йоту. И вдруг 67-летний экс-чемпион заговорил по-русски – в радиорепортажах Вадима Синявского! Секрет раскрылся много позднее. «Ласкер писал тексты своих выступлений по-немецки, – вспоминал Синявский, будучи уже мэтром радиожурналистики, – мы переводили их на русский, но слова писали латинскими буквами. Экс-чемпион прилежно заучивал эту «смесь» и смело произносил ее перед микрофоном!»

Было в этом что-то трогательное. Вынужденный покинуть родину после прихода Гитлера, Ласкер стремился стать как можно менее чужим в стране, предоставившей ему кров.

…1 мая 1936-го великий шахматист весь день, несмотря на неважное самочувствие, простоял на гостевой трибуне на Красной плошади. Мудрец, философ, он не мог не уловить зловещую схожесть идолопоклонства. Там, в Германии – человеку с усиками, здесь, в СССР – человеку с усами…

По словам Файна, «Ласкер был уравновешенным джентльменом и гением игры с листа, без всякой подготовки».

"ОПАСНЫЙ ПАРЕНЬ"

На возвращавшегося белым днем из библиотеки домой с книгами под мышкой 8-летнего Эдгара Альтшулера вдруг налетели двое подростков постарше: давай деньги, жиденок! Помертвевший от страха малыш безропотно отдал все, что у него было – десятицентовик и два цента. Один из нападавших, злобный коротышка со страшными мертвенно-белесыми близко посаженными глазами, забрав монетки, чуть не насадил на нож свою жертву... Это произошло в Восточном Бронксе, самом непривилегированном нью-йоркском районе, где человеку запросто могли пырнуть ножом в живот только за то, что он еврей... Как едва не пырнули этому мальцу Эдгару, юному герою романа Э.Доктороу "Всемирная ярмарка" – там о Восточном Бронксе сказано, что он "славился не только хулиганистыми мальчишками, но были тут и настоящие крупные гангстеры".

Вот в этом, населенном преимущественно недавними иммигрантами из Европы Восточном Бронксе, фактически криминогенной зоне, где "ни в коем случае нельзя было расслабляться, а надо было смотреть в оба", прошли детство и молодость будущего покорителя шахматной Европы, иммигранта во втором поколении (кстати, в 1914-м, когда Ройбен появился на свет, Бронкс был выделен в самостоятельный боро (район) Нью-Йорка). Его родители перебрались за океан из Польши, входившей тогда в состав Российской империи. Мама будущего гроссмейстера была родом из Одессы (таки одесситка!), отец – из Варшавы. Он оставил семью, когда Ройбену было два года.

Как и многие талантливые, но бедные молодые люди города "желтого дьявола", Ройбен поступил на бесплатное обучение в городской колледж Нью-Йорка (City College – alma mater многих выдающихся личностей, крупнейших ученых, Нобелевских лауреатов...) Другой уроженец Бронкса, гроссмейстер Арнольд Денкер так запечатлел своего друга-товарища и многолетнего соперника по американским турнирам в пору его взросления:

"Ройбен был маленьким голубоглазым блондином, на полгода младше меня. Некоторым он казался самоуверенным, даже, может, и нахальным, но мне кажется, это у него был просто такой защитный фасад, типичный для чересчур впечатлительных юношей. Фактически он всегда был готов к шутке, мистификации, розыгрышу. В один памятный вечер Ройбен появился на сеансе одновременной игры в клубе Маршалла в наряде завоевателя Марса из популярного тогда киносериала. Два "нубийских раба" стояли рядом с ним, готовые броситься на защиту своего повелителя. Одним словом, Ройбен был бедный мальчик и славный малый, выросший в Восточном Бронксе, где во время Великой депрессии ему было тяжело просто выжить."

С шахматными фигурами Ройбена, когда ему не было и восьми, познакомил его дядя. Причем не совсем верно научил, какая фигура как ходит, с этим его племянник разобрался сам несколько позднее. Малыш был приятно удивлен, когда ему однажды попалась на глаза газета с ходами шахматных партий. Он сообразил, что их, оказывается, можно записывать, и тут же засел овладевать шахматной нотацией.

"Уже в детстве у меня обнаружилась необычайная тяга к шахматам. Меня влекло к ним, как утку к воде", – пишет Фрэнк Маршалл в книге "50 лет за шахматной доской". А вот один из самых знаменитых его учеников Файн вспоминал, что поначалу шахматы были для него лишь одной из игр, которыми он "наслаждался". Поступив в 1927-м в городской колледж, Ройбен стал играть за его шахматную команду – "среднюю даже по стандартам нью-йорских колледжей". В студенческом чемпионате города будущему супергроссмейстеру сперва не удалось даже пробиться в финал. Сильно повлекло Ройбена к шахматам – "как утку к воде", – лишь когда он в 1929-м стал регулярно посещать клубы Маршалла и Манхэттена. Он там дневал и ночевал, поскольку учеба в колледже давалась ему шутя. В Маршальском клубе фирменным блюдом были турниры по 10 секунд на ход, в Манхэттенском – "призы", турнирчики в быстрые шахматы с 3 участниками на высадку (нокаут-система).

"Вначале мастера ("эксперты") давали мне вперед коня и ход, – вспоминал Файн, – но это скоро минимизировалось до пешки и двух ходов вперед, затем пешки и хода, и в конце концов я стал биться с мастерами на равных. Мои успехи и авантюрная игра были таковы, что я получил прозвище "опасный парень". В быстрых шахматах и блице я прогрессировал быстрее, чем в обычной турнирной игре, с 1931-го регулярно выигрывал все такие турниры, кто бы в них ни играл. Единственный, кто все еще легко побивал меня в то время, был Капабланка, в "Манхэттене" к нему относились как к богу. Первый мой большой успех в серьезных турнирах – в 1931-м в чемпионате штата Нью-Йорк. Там был очень сильный состав, фаворитом был Дейк, только что вернувшийся из Чехословакии, где американская сборная победила на турнире наций. Фред Рейнфельд был первым, я – вторым. Если бы не мой курьезный просмотр в последнем туре, мы бы поделили первое место. А дело было так. Я отложил партию с Сидни Бернштейном в позиции, где он имел ладью и слона против моей ладьи. Но ни я, ни он не знали, как там дальше играть. Но тут Давид Поланд, был такой талантливый игрок, прекрасно разбиравшийся в окончаниях, хорошо потренировал нас обоих (чтоб было все по-честному) по части подобных эндшпилей, и мы возобновили игру. И Сидни, и я долгое время маневрировали в соответствии с указаниями Давида, я вроде неплохо защищался, но после того, как уже были сделаны 40 ходов и недалеко оставалось до спасительных 50, все же влип в матовую сеть и проиграл".

Трое друзей, уроженцев Бронкса, самого криминального района Нью-Йорка: (слева направо) Ройбен Файн, Арнольд Денкер и Сидни Бернштейн (участник 8 чемпионатов США, в которых, в отличие от Денкера, бывало что и притормаживал Решевского; в чемпионате-1936 Сидни у Решевского выиграл, в 1938-м сделал ничью).

Из всех троих самый решительный отпор бронксовским блатарям мог дать Денкер, один из самых высокорослых американских шахматистов (наряду с почти двухметровыми Фрэнком Маршаллом и Израилем Горовицем). Физически крепкий, Арнольд в юности сильно увлекался, помимо шахмат, боксом и бейсболом.

Отточенная сотнями блицтурниров острота мысли не раз выручала Файна в цейтнотах в серьезной игре. Жаль, так и не удалось ему в пору его турнирного взлета сразиться в блиц с Капабланкой. Возможно, Файн бы поквитался за те проигрыши кубинцу в Манхэттен-клубе, когда был еще совсем юным…

В одном из интервью Файн сказал о Фрэнке Маршалле, что это был «любезный человек, которого часто можно было встретить в Marshall chess club играющим в бридж». Легендарный американский шахматист умер на одной из нью-йоркских улиц 9 ноября 1944 года от разрыва сердца, во время прогулки…

Международный дебют будущего триумфатора АВРО-турнира состоялся в Пасадене (1932 г.) в турнире с участием Александра Алехина и был фактически провальным (выиграл, естественно, Алехин – 8,5 из 11, Кэжден отстал на очко). Файн финишировал в самом хвосте, впрочем, с победителем-то сыграл вничью. Находившийся на пике формы Алехин (после своего феноменального триумфа в Бледе!) не смог сломить сопротивление 17-летнего юнца, на тот момент, если Файн в "Страсти к шахматам" не лукавит, не прочитавшего ни одной шахматной книги. Ту партию с чемпионом мира он описывал так:

"Мы встречались с Алехиным в последнем туре. Как обычно при игре черными, я ответил защитой Алехина. Он постепенно сманеврировал в выигрышную позицию, и я вдобавок очутился в ужасном цейтноте. Возможно, из-за этого (я вынужден был играть так быстро, что он не верил, что я успею) я сумел устоять".

Вот с этого момента Файн становится и для Алехина "опасным парнем"! Далее он так описывает их противоборство: "Вскорости после Пасадены (полвека спустя в этом фешенебельном пригороде Лос-Анджелеса во время ночной прогулки полицией был задержан по подозрению в ограблении банка "пасаденский затворник" Бобби Фишер; его два дня продержали в местной кутузке, где, свидетельствовал великий шахматист в своей сенсационной книге "Как меня пытали в Пасадене", его "раздели донага и бросили в таком виде в холодный карцер" – В.Н.) Алехин посетил Нью-Йорк. Мы сыграли несколько легких партий в "Маршалле", и я выиграл большинство из них. На это он очень разозлился (он никогда не любил проигрывать) и вызвал меня на матч из шести партий по 10 секунд на ход на ставку в 10 долларов. Эта недостижимая тогда для меня сумма была быстро собрана моими болельщиками. Насколько помню, он сумел выиграть 3,5 на 2,5. Я был изумлен такой его потребностью победить меня, тогда еще малоизвестного шахматиста, при этом я себя зауважал за то, как я здорово стал играть в быстрые шахматы. Годы спустя на АВРО мы с Алехиным регулярно играли легкие партии по гульдену (55 центов в то время) за партию, и я выигрывал почти каждый раз. Но он настаивал, чтобы мы играли.

В турнирах наши первые 4 партии – ничьи, хотя я стал выше него в Ноттингеме и в Амстердаме (тоже в 1936-м). В Гастингсе 1937-38 я шел впереди него на пол-очка перед предпоследним туром. Он пошел в рискованную атаку, я напутал, защищаясь, и проиграл. Эту партию я привожу в своем сборнике избранных партий как лучшую из проигранных мной.

Тем временем меня нанял Эйве быть его секундантом в матче 1937 года за мировое первенство, дав мне повод вновь интенсивно изучить игру Алехина. До этого я написал книгу о матче Алехин – Боголюбов совместно с Фредом Рейнфельдом, что еще тогда позволило мне оценить стиль Алехина. Мое знание его игры стало настолько точным, что в одной из партий Алехина с Эйве в 1937-м я с какого-то момента предсказывал его ответы на протяжении 17 ходов. Он стоял на проигрыш, и партия так и закончилась его поражением.

К тому времени, как моя предвоенная шахматная карьера по существу уже закончилась, мы сыграли с Алехиным 9 раз: я выиграл три партии, проиграл две, и четыре были ничьи. Если был бы организован матч между нами в 1939-м (после АВРО) – у меня мало сомнений в том, что я выиграл бы его. Но у судьбы были другие планы".

Продолжение следует

Palestrina 2

Федор Богатырчук. Доктор Живаго советских шахмат (стр. 1)

Что позволяет человеку не сломаться и не упасть духом в катастрофических обстоятельствах? К чему человек должен больше прислушиваться: к общественному мнению или к голосу собственной совести? Что важнее: личность или государство? Это лишь малая часть вопросов, на которые пытается найти ответы Сергей Борисович Воронков в своем двухтомнике «Федор Богатырчук. Доктор Живаго советских шахмат». Этот масштабный труд посвящен жизни и творчеству чемпиона СССР по шахматам, доктора медицины и видного политика Федора Парфеньевича Богатырчука (1892–1984). Чемпион мира Борис Спасский, который лично знал Федора Парфеньевича, пишет в предисловии к этой книге: «Если бы Богатырчук стал профессионалом, как Ботвинник, то, несомненно, был бы первым советским гроссмейстером, а возможно, и первым советским чемпионом мира. По таланту он не уступал, а скорее даже превосходил Ботвинника». (Книга уже поступила в продажу — dem_2011).




ГОЛГОФА БОГАТЫРЧУКА

«Богатырчук, в плане его мировой известности, конечно, не Солженицын, – прочел я в одном из некрологов, – но его жизненный путь, пожалуй, не менее значителен и интересен». Меня не удивило это сравнение, тем более что автор тут же пояснил: «Хотя бы потому, что родился и вырос он еще, по выражению старого меньшевика и исключительно остроумного человека Бориса Николаевского, “в доброе старое время, при проклятом царизме”».


Да, если Солженицын появился на свет уже при советской власти, то жизнь Федора Парфеньевича Богатырчука вобрала в себя не только почти весь семидесятилетний срок, что пришлось мотать России и его любимой Украине по собственной дурости (надо было сначала сообща вмазать большевикам, а потом уж решать, как жить дальше!), но и последние четверть века, отделявшие страну от октябрьской катастрофы 1917 года. Думается, именно эта крепкая дореволюционная закалка: сначала в семье (его отец был сыном священника), потом на медицинском факультете Киевского университета св. Владимира, потом военврачом на фронтах Первой мировой и гражданской – позволила ему не сломаться, не озлобиться, не пасть духом, подобно многим другим российским интеллигентам, угодившим под «красное колесо», а с честью пронести тот тяжкий крест, что выпал ему на долгом пути в бессмертие. Верующие люди знают: Господь не посылает испытаний свыше наших сил. Поэтому, какой бы тяжелой, горькой и отвратительной иной раз ни казалась тебе жизнь, надо продолжать делать свое дело, а там – будь, что будет…

Кое-кто, наверное, ухмыльнется: да уж, нечего сказать, «с честью пронес» – а как же сотрудничество с гитлеровскими оккупантами во время войны? Что ж, тут ему стыдиться нечего, Богатырчук сам подробно рассказал об этом трагическом периоде в своих мемуарах. Уже после расстрелов в Бабьем Яре, случившихся на десятый день пребывания немцев, он «уразумел, что Киев попал из объятий одного разбойника в объятия другого, не менее жестокого и беспощадного». Богатырчук пытался вызволить знакомых евреев-врачей, но тщетно: «Будучи председателем Объединения киевских врачей, я пробовал как-либо облегчить участь всех этих несчастных, но это было совершенно безнадежное дело: меня просто посылали, по циничному выражению немцев, – от Понтия к Пилату, а все протесты выбрасывали в сорный ящик, угрожая расправиться и со мной. За евреями последовали русские, украинцы и даже свои же немцы…»

«Единственное, что мог сделать отец, – напишет полвека спустя его дочь, д-р Тамара Федоровна Елецкая (ее воспоминания, охватывающие жизнь Богатырчука от рождения до конца Второй мировой войны, еще ждут своей публикации), – это помочь некоторым близким бежать из Киева, не ожидая, пока сосед по коммунальной квартире донесет, что в их квартире скрывается еврей или “полуеврей”». А вот свидетельство известного шахматного историка Ефима Лазарева, автора серии очерков под названием «Кому служил Богатырчук?» в киевской «Спортивной газете» (2006–2008):

«Вспоминается, как Федерация шахмат Украины перед чемпионатом республики 1959 года выпускала буклет, в котором следовало указать фамилии всех чемпионов УССР. Ряд киевских шахматистов выступили против того, чтобы там упоминался Богатырчук. С этим, однако, резко не соглашался мастер Борис Ратнер (кстати, участник войны). Он подчеркивал:
– Богатырчук немцам не служил! Он во время оккупации руководил больницей Украинского Красного Креста, где, в частности, прятал мою родную сестру и спас ее, и не только ее, от Бабьего Яра! Она и я до нашей смерти будем благодарны Федору Парфеньевичу!»

Профессор Богатырчук не просто руководил больницей, а в течение четырех месяцев возглавлял Украинский Красный Крест, организованный им в октябре 1941 года с помощью «антибольшевистской подпольной группы украинцев». Хотя у него «уже давно погас всякий энтузиазм в отношении германской оккупационной политики», он «предложение принял, ибо видел в нем единственную возможность хотя бы в самой малой мере помочь страдающему населению и военнопленным, находящимся в лагерях на территории Украины. О том, сколь ужасно положение последних, мы знали из показаний тех, которым посчастливилось оттуда вырваться. В первые месяцы войны таковых было немало, ибо немцы охотно отпускали на свободу уроженцев Украины».

Важнейшей задачей УКК стал сбор продуктов для военнопленных, брошенных своей родиной на произвол судьбы. В то время как военнопленным других стран оказывал помощь Международный Красный Крест, миллионы советских пленных были обречены на голодную смерть из-за отказа Сталина подписать Женевскую конвенцию: для него все, попавшие в плен или оставшиеся на оккупированной территории, были изменниками и предателями родины.

Богатырчук поставил дело снабжения лагерей на широкую ногу, что, по его словам, «приводило немцев в бешенство»: им, несмотря на жестокость по отношению к населению, лишь с огромным трудом удавалось собрать необходимое количество продовольствия, а «для нас в продуктах отказа не было, и в киевских амбарах УКК всего было вдосталь». Рассказывает Тамара Елецкая:

«В сборный пункт Красного Креста стали приходить пожертвования. Крестьяне приезжали подводами, передавая зерно, овощи, различные продукты, которые потом распределялись по лагерям. (…) Дело приняло такой масштаб, что немцам это не понравилось. Несколько раз они реквизировали запасы, предназначенные для пленных, и чинили препятствия для передач. В конце концов отец решил отправиться в Ровно, где находилось Управление лагерями, чтобы получить официальное право сотрудникам УКК посещать лагеря и ликвидировать препятствия по снабжению. О своей встрече с генералом, который ведал этими лагерями, он написал так: “Мое свидание с генералом Х. было с глазу на глаз. (…) Он достал из папки особо важных и секретных документов одну бумагу и дал мне ее прочитать”. В ней “указывалось, что у Германии никаких обязательств в отношении советских военнопленных нет, так как СССР отказался подписать Женевскую конвенцию”. Паек пленных предлагалось свести до абсолютного минимума, так как “каждый фунт хлеба, съедаемый военнопленным, вырывается изо рта немца и поэтому лучше дать его своему, чем чужому”. Было ясно, что для Гитлера чем больше перемрет пленных, тем лучше. Генерал все же обещал (и исполнил это) дать распоряжение по лагерям о беспрепятственной выдаче нашим уполномоченным нужных им сведений и запретил отнимать передачи».

Гром грянул в феврале 1942 года. Оказалось, еще в декабре Гитлер подписал секретный приказ, который предписывал полную ликвидацию местных самоуправлений и уничтожение их руководителей. Городской голова Киева В.Багазий был арестован и расстрелян вместе с 19-летним сыном в Бабьем Яру; та же участь постигла и ряд его ближайших сподвижников. Украинский Красный Крест был закрыт, а сам Богатырчук обвинен «в связях с советскими партизанами» и целый месяц провел в гестапо: «Особенно ужасны были пятницы, когда заключенных, в большинстве евреев или подозреваемых в связи с евреями, раздевали и угоняли на расстрел. Еще сейчас в моих ушах отдается шуршание босых ног о холодный пол, который производился несчастными, ожидавшими своей очереди. Только редко в толпе обреченных раздавался стон или всхлипывание, все как скованы были молчанием…»

Вот уникальный документ из архива Богатырчука, выданный ему при эвакуации из Киева в 1943 году (публикуется впервые):

Украинская гражданская администрация
города Киев
Бургомистр
Киев, 10 сентября 1943
Свидетельство

Я, бургомистр города Киев Л.И.Форостивский, подтверждаю этим, что проф. д-р мед. Федор Богатырчук, бывший председатель Украинского Красного Креста в Киеве, был арестован в феврале 1942 года по обвинению в антигитлеровской деятельности. Он провел 1 месяц в центральной киевской тюрьме гестапо. После своего освобождения проф. Богатырчук был все время немецкой оккупации под надзором гестапо Киева. Любая политическая деятельность ему была запрещена.
Бургомистр города Киев Л.Форостивский

Причиной того, почему его не расстреляли, как многих других, а выпустили, была не только вздорность обвинения, но и… острая нехватка врачей в Киеве. Немцы страшно боялись эпидемии сыпного тифа; недаром, когда еще в самом начале оккупации Богатырчук обратился с ходатайством о возобновлении работы Киевского университета, ему удалось «добиться разрешения на открытие только одного факультета – медицинского, да и то потому, что оккупационные власти хотели иметь побольше врачей, чтобы не допустить распространения эпидемий». А вскоре после выхода из гестапо профессор Богатырчук был назначен директором Института экспериментальной и клинической медицины, открытию которого помогло то обстоятельство, что в программе исследований значилась разработка сыворотки против сыпного тифа…

* * *
Оттава, кладбище «Пайнкрест». Могила Федора Парфеньевича Богатырчука и его жены Ольги Владимировны. Фото Ирины Бен-Чавчавадзе (Оттава). Публикуется впервые.

Он умер 4 сентября 1984 года – как раз накануне первого матча Карпов – Каспаров, что по-своему символично: Богатырчук родился в 1892-м, когда на троне восседал еще Стейниц, а ушел из жизни, когда уже начиналась эпоха Каспарова. От первого шахматного короля до тринадцатого – вот это биография! Впрочем, в Москве о смерти бывшего чемпиона СССР тогда никто не узнал: имя человека, посмевшего дать своей книге название «Мой жизненный путь к Власову и Пражскому манифесту», уже давно находилось под строжайшим запретом. Для системы это был враг похлеще Корчного, второго такого в наших шахматах и не найти!

К счастью, то черно-белое время, надеюсь, все-таки в прошлом. Еще Довлатов в одном из писем Георгию Владимову, автору скандального романа «Генерал и его армия», написал: «И о Власове давно пора сказать что-то осмысленное, солидное и спокойное. (…) Мое собственное куцее мнение о Власове (две-три книжки о нем я прочел) сводится к тому, что раз Власова повесили, то судить его второй раз неэлегантно, остается – понять».

Вот и о Богатырчуке, мне кажется, пора уже «сказать что-то осмысленное, солидное и спокойное», а главное – попытаться понять. И прежде всего – истоки его антикоммунизма. Почему он – доктор медицины, профессор, известный шахматист, обеспеченный и успешный человек (впрочем, по словам дочери, у него «был приготовлен чемоданчик со сменой белья на случай неожиданного ареста») – сознательно, как и тысячи его земляков, остался в 1941 году в Киеве, дожидаясь прихода немцев, почему в 1943-м ушел вместе с ними, примкнул к Власовскому движению, а потом, уже на Западе, до конца дней истово боролся с большевизмом? Почему даже в годы «оттепели», когда многие эмигранты повелись на антисталинскую риторику Хрущева, он в статье «Нельзя ни забыть, ни простить» непримиримо заявил: «Можем ли мы простить либо забыть миллионы замученных в застенках, тюрьмах и концентрационных лагерях? Каким гнусным лицемерием звучит реабилитация после смерти либо после долголетнего пребывания в лагерях! Никакой ведь коренной перестройки социальной структуры нет и в помине. Всюду ведь сидят те же коммунисты, от которых никакими хрущевскими ваннами не отмоешь приставшей к ним крови. (Доживи Богатырчук до следующей «оттепели», он, с его безошибочным нюхом на лажу, вполне мог бы повторить эту фразу, изменив только одно слово: «никакими ельцинскими ваннами». – С.В.) Можем ли мы, эмигранты, забыть либо простить то, что мы были вынуждены бежать с родины куда глаза глядят и тысячами гибли в чужих странах? Нет, те, кому посчастливилось выжить, никогда этого коммунистам не простят и не забудут».

Свободный человек на свободной земле! Богатырчук на озере Мак-Грегор под Оттавой, где у него был свой остров с двухэтажным домиком-дачей. Фото из архива Ирины Бен-Чавчавадзе (Оттава). Публикуется впервые.

…Начать понимание Богатырчука предлагаю с того, чтобы вернуться на четверть века назад, в теплые осенние дни 1984 года, когда в эмигрантской (и не только) прессе стали одна за другой появляться поминальные статьи о Федоре Парфеньевиче. Уже позади отпевание в главной церкви Оттавы, тоскливый перезвон колоколов, прощальные речи на кладбище «Пайнкрест»… Настало время подведения итогов, осознания масштаба той потери, которую понесли русская наука и культура.

Это мы знаем Богатырчука прежде всего как шахматиста. Но для него главным делом жизни всегда была медицина. Профессор-рентгенолог Оттавского университета, он в 1955 году удостоился медали имени Барклая – своего рода Нобелевской премии по радиологии! Очень точно сказал известный в русском зарубежье публицист Роман Днепров («в миру» бывший казачий офицер Рюрик Дудин): «Писать о Федоре Парфеньевиче как в первую очередь о шахматисте, на мой взгляд, равносильно тому, что писать о Михаиле Юрьевиче Лермонтове как в первую очередь о художнике или о Леонардо да Винчи как об инженере».

К слову сказать, жизнь и творчество Богатырчука практически неизвестны не только у нас в стране, но, как это ни странно, и на Западе. На недавнем заседании Ассоциации Кена Уайлда, объединяющей крупнейших коллекционеров шахматных книг (Сан-Франциско, 9–11 октября), доклад о Богатырчуке сделал мой друг из Калифорнии Яков Зусманович – человек, труду и энтузиазму которого я обязан многими уникальными документами, а также их переводом с английского на русский (Яков бывший москвич). Так вот, вместо отведенного по программе одного часа доклад длился почти три и произвел сенсацию: показанные им архивные документы явились полным откровением для участников заседания, среди которых было немало маститых историков…


Лев Альбурт, гроссмейстер
ДОСТОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК


Федор Богатырчук родился 92 года тому назад в России и, не сумев ее вовремя покинуть, стал «гражданином» СССР. Но в отличие от многих других шахматистов – в частности, от Ботвинника – доктор Богатырчук всегда знал, что советская реальность – это аберрация, страшный кошмар, который нужно как-то пережить, а отнюдь не естественная, тем более не лучшая и не единственная форма человеческого общества.

Богатырчук: «Я принадлежу к категории тех интеллигентов, которые после большевистского переворота 1917 года не бежали, а «остались с народом». Мы еще были во власти иллюзий, многие из нас верили в эволюцию советской власти, многие предсказывали с точностью не только лет, но даже месяцев крах диктатуры, большинство же руководилось известным нашим «будь что будет». Молот и наковальня в трогательной комбинации с застенком и плахой нас скоро вылечили, и мы замкнулись в футляр «советского человека», душа которого не открывается даже самым близким людям. Тяжелые, страшные годы… о которых даже и вспоминать жутко. Мы были в положении подопытных кроликов, посаженных в одну клетку с удавом: с безропотной обреченностью мы ждали своей очереди быть раздавленными и съеденными безжалостным Молохом так называемой «революции», но на самом деле террора и насилия» (из статьи «Имеющий уши, да слышит»).

Конечно же, Богатырчук не был любимцем наркома Крыленко, как Ботвинник. Но Ботвинника Федор Парфеньевич регулярно обыгрывал и обгонял в соревнованиях (насчет обыгрывал – верно, но вот обогнал Ботвинника он лишь в чемпионате СССР 1927 года. – С.В.). Ботвинник и теперь сохранил неприязнь к своему давнему сопернику, хотя объективно признавал его яркий шахматный талант и огромную практическую силу. Федор Парфеньевич был профессионалом только наполовину, и это чувствовалось в его игре. Богатырчук играл ярко, самобытно, явно получая удовольствие от игры, – что профессионалам обычно не свойственно: для них это труд, деньги, карьера – что угодно, но только не развлечение.

Киев, 1942–43 годы. Удостоверение личности профессора Богатырчука, руководителя Института экспериментальной и клинической медицины, в котором он занимался изучением раковых опухолей. К концу войны, по некоторым оценкам, он был одним из крупнейших в мире специалистов в этой области! Публикуется впервые.
(Внимательный читатель может заметить, что годом рождения указан почему-то 1890-й, а не 1892-й. Банальная опечатка? Вовсе нет. Богатырчук всё советское время, оказывается, жил с неверным годом рождения – и даже его 50-летие шахматная и научная общественность отметила в 1940 году, за два года до настоящего юбилея! Но о причинах этой «странности» в биографии Федора Парфеньевича как-нибудь в другой раз…)

В конце войны Богатырчук выбрался из оставляемого немцами Киева и уехал в Германию. Он никогда не питал никаких иллюзий в отношении коричневого социализма, но честно пытался, как и миллионы других людей, найти выход из создавшегося трагического положения между двумя дьявольскими силами – выход для себя, для страны, а в конечном счете – для всего человечества, вовлеченного в мировой конфликт. В этих поисках Богатырчук сблизился с власовским движением (где возглавлял Центральное медицинское управление. – С.В.) и пережил крах его надежд.

Лично ему удалось спастись – Федор Парфеньевич сумел уехать в Канаду, где снова стал, как и в России, профессором медицины, вернулся к нормальной, почти дореволюционной жизни. В шахматы играл хоть и весьма успешно, но немного, в основном – для души. В крупных турнирах в последние десятилетия почти не участвовал.

Даже в очень преклонном возрасте Федор Парфеньевич был полон энергии. Его книги и статьи, часто публикуемые, в частности, в «Новом русском слове», были всегда интересны, актуальны, отличались здравостью суждений и обычно содержали конкретные предложения – что мы можем сделать для освобождения порабощенных коммунизмом народов или, по крайней мере, какую политику свободные страны должны, в своих собственных интересах, проводить в отношении СССР.

Разумеется, такие взгляды далеко не всем нравились, и увидеть Федора Парфеньевича на экране телевизора было бы нелегко – не то что какого-нибудь Познера или Арбатова. Все же Богатырчуку удалось сделать немало для того, чтобы и коренные канадцы, американцы, европейцы поняли сущность советского строя. И я думаю, что в недавней подавляющей победе канадских консерваторов есть, бесспорно, и его заслуга. (Вот свидетельство очевидца: «Он любил Канаду и, став канадским подданным, всегда принимал участие в выборах. Уже будучи болен, он все же голосовал на последних выборах, подав свой голос через уполномоченного. Его голос был учтен за несколько часов до его кончины». – С.В.)

Федор Парфеньевич Богатырчук был не только превосходным шахматистом, но и разносторонне талантливым человеком, более того – достойным человеком, прожившим хорошую, долгую, полную значимости и смысла жизнь.
«Новое русское слово» (США), 30 сентября 1984

Эдуард Штейн
Ф. П. БОГАТЫРЧУК. КОНЕЦ ЭПОХИ


В Канаде умер Федор Парфеньевич Богатырчук. Он не дожил до своего 92-летия всего три месяца. С его смертью закрылась одна из страниц истории шахмат – в их любительском варианте. Чемпион СССР 1927 года, двукратный чемпион Украины (распространенная ошибка; на самом деле он выиграл только чемпионат 1937 года. – С.В.), участник многих международных турниров, Федор Парфеньевич был патриархом русских шахмат, «последним из могикан», Великим Любителем. Шахматист-самородок, Федор Парфеньевич не сделал игру своей профессией, считая шахматы искусством искусств.

Его профессией была рентгенология. В 1955 году за работу «Стареющий позвоночник человека» доктор Богатырчук получил медаль имени Барклая. Используя рентгеновские лучи, ученый констатировал патологические изменения в позвоночнике человека. Его исследования об эволюции кальция используются сейчас в практической медицине. Но мне хочется хотя бы вкратце остановиться на шахматном творчестве мастера.
Медаль имени Барклая, присужденная Федору Богатырчуку в 1955 году Британским институтом радиологии. Публикуется впервые.

Лично я с Федором Парфеньевичем не был знаком, но многие годы переписывался с ним. Письма большого мастера – история отечественной шахматной культуры, документ большой ценности, и я надеюсь их вскоре опубликовать.

Совершенно справедливо считается: чемпионаты Советского Союза по шахматам равны, как правило, по своему рангу крупнейшим шахматным турнирам мира. В первенствах своей страны Федор Парфеньевич набрал семь медалей: одну золотую, две серебряные и четыре бронзовые (насчет двух серебряных медалей явный перебор. – С.В.). Через 45 лет после своего последнего старта в чемпионате СССР по процентному показателю на 100 и более разыгранных партий он всё еще занимает третье место – за Ботвинником и Талем.

Недавно мне довелось беседовать по телефону с экс-чемпионом мира М.Ботвинником (он был в Нью-Йорке). Разговор зашел о Богатырчуке. И хотя Ботвинник не скрывал своей антипатии к нему по политическим причинам, все же он признал: «Ох, играл он в шахматы совсем неплохо…»

Эдуард Штейн (кстати, пресс-атташе Корчного на матче в Мерано и автор рецензии на книгу Богатырчука в «Новом русском слове») даже успел написать Федору Парфеньевичу о своем разговоре с Ботвинником. Это письмо, сохранившееся в бумагах Богатырчука, наверное, немало позабавило 91-летнего профессора (публикуется впервые):
Расшифруем это «совсем неплохо». Федор Парфеньевич был единственным, который из пяти сыгранных с Михаилом Ботвинником партий три выиграл и две свел вничью. Ботвинник подарил ему в 30-х годах свою книгу с такой надписью: «Федору Парфеньевичу Богатырчуку с надеждой, что он изменит свое плохое мнение о моей игре».

Любопытный момент: на самом деле слова «плохое» в надписи нет, но… оно как бы подразумевается. Вот как выглядит этот автограф:


На Втором международном турнире в Москве в 1935 году Федор Парфеньевич сделал почетные ничьи с двумя экс-чемпионами мира: Э.Ласкером и Х.Р.Капабланкой (тогда же он сломил и сопротивление будущего шахматного короля – М.Ботвинника). Трудно сейчас точно сказать, сколько раз выигрывал Богатырчук первенства Киева. Среди шахматистов украинской столицы многие годы была популярна частушка:

Ловлю партнеров в паутину,
Как мух – безжалостный паук,
И заменяю я рутину

Борьбой идей – Богатырчук!

Федору Парфеньевичу посчастливилось сыграть сотни товарищеских партий с «кудесником» Алехиным; не раз он сражался и с другим великим русским шахматистом – Ефимом Боголюбовым; его направлял на шахматные дерзания сам Зигберт Тарраш.

О себе и событиях, которым он был свидетелем, Богатырчук рассказал в интереснейшей книге – «Мой жизненный путь к Власову и Пражскому манифесту», опубликованной в 1978 году в Сан-Франциско. Как видим, его жизненный путь не ограничивался шахматами. Но и в шахматах Федор Парфеньевич прожил большую и насыщенную жизнь. Увы, они не отплатили ему взаимностью. Точнее, не шахматы, а те, кто ими руководит. Дело в том, что по своим достижениям Федор Богатырчук, несомненно, имел право на звание гроссмейстера. Канадская шахматная федерация, к сожалению, не обратилась с соответствующим запросом в ФИДЕ. Автор этого некролога поднял этот вопрос в американском журнале «Chess Life», но безуспешно.

В действительности канадцы подали соответствующую заявку, но на их пути грудью встала советская делегация. Вот свидетельство профессора Натана Дивинского, многолетнего президента Канадской шахматной федерации (публикуется впервые):

«Я знал о его огромной шахматной силе в 20-х и 30-х годах, и мне казалось совершенно естественным представить его имя на получение звания международного мастера на конгрессе ФИДЕ 1954 года. В действительности в свои лучшие годы Богатырчук играл на гроссмейстерском уровне. Но я был бы счастлив получить для него любое звание.

Русские были ужасно злыми из-за канадского запроса в ФИДЕ. Флор пришел ко мне в гостиничный номер и старался убедить забрать назад нашу заявку. Русские доказывали, что Богатырчук был предателем, что он ушел с нацистами, когда они отступали из России, и что он не заслуживает этого звания. Я же доказывал, что на самом деле он заслуживает звания гроссмейстера! Я также доказывал, что даже сам Гитлер заслуживал бы звания международного мастера ФИДЕ, играй он в силу международного мастера.

В конце концов мы добились для него звания международного мастера…»


Смерть Федора Парфеньевича Богатырчука большая потеря для русской культуры.

Журнал «Русская мысль» (Франция)