Category: отзывы

«Все судьбы предначертаны свыше...»

Татьяна Соколова в 1946-47 гг.
Татьяна Соколова в 1946-47 гг.

Иногда становишься свидетелем таких  жизненных коллизий, что заставляют верить — Все судьбы предначертаны свыше… И все мы — в воле Провидения… 

У меня в руках старое письмо… 

«Люблю усталый шепот старых писем, дальних слов…»,— когда-то сказал поэт. Уже много лет, при всех жизненных передвижениях, мне в бумагах попадает в руки один большой конверт. В нём храню, отдельно от других, дорогие мне письма, рука не поднимается расстаться c ними… Среди них и те, которые напоминают одну весьма драматическую историю.  Она, хоть и произошла много лет тому назад, запечатлелась в памяти на всю жизнь и, знаю, в своё время потрясла всех… А для меня это связано с некогда достаточно близким человеком, с подругой молодых лет. Неугасимой памяти о ней посвящаю свой небольшой рассказ. Ощущаю это как мой долг… Человеческая близость обязывает… Кроме всего прочего,  свою роль сыграло и то, что в её  жизни, как и в моей, Молдавия заняла далеко не последнее, если не сказать главное, место. Эзотерики говорят, что одно лишь упоминание имени ушедшего вызывает из небытия знакомый образ. Пусть даже в виртуальном облике... Вот и моя Таня сейчас у меня перед глазами.  Молодая, красивая! В консерваторском классе, в оперном спектакле. Самое главное — НЕ знающая, НЕ подозревающая,  ЧТО уготовано ей судьбой… Ничто не предвещало…
Collapse )

Театр, которого не было: «Турбаза» Анатолия Эфроса

Проект Ольги Федяниной и Сергея Конаева

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №41 от 29.11.2019, стр. 39     

Название                                                                              «Турбаза»   
Театр                                                                                      Театр имени Моссовета   
Постановщик                                                                      А. Эфрос   
Время работы                                                                     конец 1972 — январь 1974   
На какой стадии прекращена работа                         генеральные прогоны   
Причина прекращения работы                                    цензура  

«Турбаза», пьеса Эдварда  Радзинского, которую Анатолий Эфрос репетировал в Театре имени Моссовета  в 1973 году, как будто бы пропала. Сам драматург позже переименовал ее в  «Пейзаж со рвом и крепостными стенами» — у Радзинского были основания  «прятать» пьесу за новым, витиеватым названием, но об этом чуть ниже.  Однако и после переименования ее театральная судьба не сложилась: можно  сказать, что первая не-постановка, оказалась для пьесы своего рода  тормозом и проклятьем.

Collapse )

Филипп Хиршхорн. Невидимое бремя совершенства

Филипп Хиршхорн
Филипп Хиршхорн

Чёрно-белая съёмка, некоторая схематичность движений, характерная для скорости в двадцать четыре кадра в секунду.

Всё то, от чего в 2011 году чувствуешь, что перед тобой – история. 

Впереди сидящего оркестра (лысины, очки, носы в партиях) играет на  скрипке, время от времени досадно заслоняемый дирижёром, тонкий и  эффектно фотогеничный молодой человек. Играет концерт Паганини, и так  играет, что дирижёра с его широкой спиной хочется рукой отодвинуть с  экрана: не мешай.

Это похоже на фейерверк. От него невозможно оторвать глаз. Да, да,  глаз тоже, не только ушей – это одно из самых гипнотизирующих зрелищ,  какие автор этих строк видел в своей жизни. При том, что ничего  особенного на экране не происходит: человек водит смычком по струнам.  Позже один писатель напишет об этом скрипаче так:

«Хиршхорн во время игры представлял собой НЛО – вокруг него собиралось поле».

Вот дело идёт к концу. Ещё прежде последнего аккорда, в нарушение  всякого приличия, слышен коллективный стон наэлектризованной публики,  который, когда дирижёр снимает, переходит в общее неуправляемое  беснование.

Разражаются десятки вспышек, от них даже поле кадра белеет на пару  секунд. Скрипач мигает, ослеплённый, отступает на шаг назад, кладет руку  на пульт, будто ищет опоры, и вместо поклона делает непередаваемое  движение головой, как стеснительный подросток, который знает, что на  него все смотрят. Видно, что сам он глубоко потрясён.

Collapse )

Невский проспект (Гоголь)

Невский проспект в 1800 году
Невский проспект в 1800 году

 Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица — красавица нашей столицы! Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта. А дамы! О, дамам еще больше приятен Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем. Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле. Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность и меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург. Кажется, человек, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист, нежели в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других улицах, где жадность и корысть, и надобность выражаются на идущих и летящих в каретах и на дрожках. Невский проспект есть всеобщая коммуникация Петербурга. Здесь житель Петербургской или Выборгской части, несколько лет не бывавший у своего приятеля на Песках или у Московской заставы, может быть уверен, что встретится с ним непременно. Никакой адрес-календарь и справочное место не доставят такого верного известия, как Невский проспект. Всемогущий Невский проспект!  

Collapse )

Галина Кочарова. Юбилей


22 января кандидат искусствоведения, профессор кафедры музыковедения и композиции Академии музыки, театра и изобразительных искусств Республики Молдова, Галина Вартановна Кочарова отмечает свой юбилей.

Collapse )

Бог — Нижинский (2)

Имея перед собой такой уникальный материал, как тело и душа Нижинского,  Фокин эскпериментировал в самых разных направлениях. Призрак розы (на  этот раз именно дух, а не реальный юноша) в одноименном балете,  поставленном на известное «Приглашение к танцу» К. М. Вебера, — еще один  фокинский шедевр, в котором раскрылась иная грань дарования многоликого  Бога танца — Нижинского.

Photo of Nijinsky and Karsavina in the first performance of "Spectre de la rose", 1911

…Вернувшись после бала, девушка опускается в кресло. И, вдохнув аромат  увядающей розы, она пребывает в сомнамбулическом состоянии между сном и  явью. Внезапно в открытое окно ее комнаты влетает Призрак розы (роза —  вечный символ любви, но чувственной или духовной — это зависит от ее  цвета; Нижинский, как известно, обожал белые розы, дарил их своей  невесте). Он обволакивает ее дурманящим ароматом, осыпает красными  лепестками. Порхает, кружит перед нею, лукаво приглашает на тур вальса. А  потом, утонченный и неуловимый, покорно ложится у ее ног. И когда в  финале этой прелестной миниатюры девушка в изнеможении снова опускается в  кресло, поцеловав ее, этот странный Призрак исчезает…                              

Collapse )

К юбилею Изольды Милютиной

Дмитрий Киценко



1 июля родилась Изольда Борисовна Милютина. В этом году у нее юбилей.


Изольда Борисовна — личность неординарная. В ней соединились ум, талант, красота, обаяние. Она общительна, доброжелательна, отзывчива. Будучи студентом, автору этих строк посчастливилось изучать анализ музыкальных произведений в классе доцента Изольды Милютиной, затем стать начинающим преподавателем на кафедре композиции и теории музыки Кишиневского института искусств. Естественно, было общение и на заседаниях кафедры, и на прослушиваниях новых произведений молдавских композиторов, которые были тогда в Союзе композиторов обычным делом. А позже выяснилось, что жили мы в Кишиневе на одной и той же улице Карла Маркса, только у Изольды Борисовны был дом № 13, а у нас — № 12.

Изольда Борисовна с детства была окружена музыкой. Отец — известный дирижер Борис Семенович Милютин, мать — Эстер Будневич училась в Ленинградском институте истории искусств, позже пела в хоре.

Музыковедами, как и композиторами сразу не становятся. Сначала все учатся игре на музыкальном инструменте. Как вспоминает Изольда Борисовна «самое раннее, что запомнилось из ленинградского детства, — рояль у окна, много нот, папа учится».

Рояль!.. Когда после войны семья Милютиных приехала в Кишинев, Изольда Борисовна поступила в музыкальное училище. Педагогами по фортепиано были Любовь Моисеевна Бердичевская и Юлий Моисеевич Гуз.

А потом консерватория, причем сразу две специальности — фортепиано и музыковедение.

Обучение фортепианной игре в классе профессора Соковнина, а по музыковедению главным наставником стал Леонид Симонович Гуров.

Недавно Изольда Борисовна прислала мне программку концерта 1958 г., в котором она выступала в ансамбле с Михаилом Унтербергом. Уникальный документ!



1-ое ОТДЕЛЕНИЕ:
1.  Моцарт       — Соната № 9
2. Григ                        — Соната до-минор
Исполнители ст. преподаватель Михаил Е. Унтерберг (скрипка) преподаватель
Изольда Б. Милютина (рояль)

2-ое ОТДЕЛЕНИЕ
1. Томсон                    — Ноктюрн
2. Шуман                   — Интермеццо
3. Брандт                   — Концерт фа-минор
4. Лист                       — „Как дух Лауры“
5. Бёме                       — „Неаполитанская тарантелла“
6. Гендель                  — Концерт (1-я часть)
7. Чайковский          — „День ли царит“
8. Рахманинов          — „Весенние воды“

Исполняет ст. преподаватель Борис Т. Давыдов (труба) Концертмейстер X. Я. Толмазская

Начало в 8 часов вечера.

Вход свободный.


Как яркие страницы студенческой, творческой жизни вспоминает годы учебы в консерватории Изольда Борисовна: «Даже не верится, что в студенческие годы мне пришлось играть в Институте имени Гнесиных и перед такими знаменитыми музыкальными педагогами, как Александр Львович Иохелес, Яков Владимирович Флиер, сама Елена Фабиановна Гнесина, услышать из уст уважаемой патронессы и легендарного педагога весьма похвальный отзыв о моей игре. Всё же основным моим наставником в искусстве фортепианной игры был и навсегда останется профессор Кишинёвской консерватории Александр Львович Соковнин, в классе которого мне довелось переиграть много музыки (Баха, Бетховена, Скрябина, Прокофьева и других) и который подвёл меня к выступлению на выпускном экзамене с таким замечательным произведением мировой фортепианной литературы, как Первый концерт для фортепиано с оркестром Брамса».


Говоря о Леониде Симоновиче Гурове, Изольда Борисовна пишет, что он один из ее глубоко уважаемых консерваторских педагогов, которому она сохраняет душевную верность.

«Он был личностью замечательной! И таковой она навсегда останется в памяти тех, кому посчастливилось знать Л. С. и общаться с этим незаурядным человеком».



С большим удовольствием вспоминаю, как Изольда Борисовна вела филармонические концерты в Кишиневе. На одном из них мы смогли лицезреть Дмитрия Башкирова. (Фото Виктора Рахманова).

А сколько статей написано! О прошедших концертах, о новых музыкальных произведениях. С благодарностью вспоминаю, что и моя музыка часто становилась объектом пристального внимания Изольды Борисовны.

Совсем недавно мы стали свидетелями выхода в свет книги, посвященной видному деятелю молдавской музыкальной культуры Борису Семеновичу Милютину. Ее авторы — Галина Кочарова, и Изольда Милютина. Если первая часть книги представляет собой переиздание давней монографии, написанной Галиной Кочаровой, то вторая часть книги содержит воспоминания Изольды Борисовны о своем отце, а также друзей, коллег и учеников маэстро. Что может быть дороже, чем память о родителях?!

Друзья, коллеги и близкие поздравляют Изольду Борисовну с днем рождения и желают доброго здоровья и традиционного 120-тилетия!


Злата Моисеевна Ткач. Последнее интервью (стр. 4)

– У меня такой вопрос. Знаете, есть такая национальная политика и национальные кадры, молдавские кадры, вам давали понять, что вы евреи, и?..

– Знаете, если судить по тому, как ко мне лично отнеслись, трудно в это поверить. Потому что я именно при Советской власти получила Заслуженного деятеля искусств, получила лауреата Государственной премии, получила лауреата премии Крупской. Я получила Государственную премию республики. Понимаете, трудно в это поверить. Значит, все-таки, все зависит от местных властей. Я не знаю, от чего это зависело. Все это я получила. Единственное, конечно, что мне очень сильно мешало, это была эпопея, когда люди начали уезжать в Израиль. Ну, и мои недруги, надо же учесть специфику моей профессии – было очень много завистников...

– Среди творческих людей…

– Да. Много завистников, и они хватались за любую версию, лишь бы мне помешать. Мне очень трудно все доставалось, очень трудно. Во-первых, потому что было масса завистников. Во-вторых, потому что я женщина. Очень трудно. Мне пришлось очень много преодолевать препятствий, потому что вы знаете мужчин. Вы знаете их природу. Вот. Ну, а в третьих… Меня спасала моя непосредственность. Некоторые меня считали очень хитрой, и когда я говорила «б», они считали, что это «с». А это было на самом деле «б». И они искали подтекст, и они действовали напротив, так, как было бы «с». И я проходила. Понимаете, вот такие вот вещи…

– В консерватории антисемитизма не было?

– В консерватории был. Вот, в Союзе [композиторов Молдавии] не было. Это благодаря нашему председателю Загорскому. Его уже нет в живых, Василия Георгиевича.

– Он был русским?

– Он был русский. Он румынский русский был. Знал язык [румынский], Василий Георгиевич. [В. Г. Загорский родился в c. Кара-Махмед Измаильского уезда Бессарабии (ныне с. Шевченково Одесской области Украины)]. Понимаете, у нас очень много было евреев в Союзе [композиторов] … Он их принимал. И такая была атмосфера, положительная, я бы сказала, хорошая была атмосфера, творческая атмосфера. Много очень было композиторов евреев:  и Шапиро, и Аранов были в свое время, тогда. Кто еще был? Федов был, Мулер был. Понимаете, молдаван почти не было композиторов тогда. Понимаете, вот так. А в консерватории у нас был, царство ему небесное, конечно, он плохо кончил,  <...>,  ректор. Сначала был Повзун, тоже <...>. Потом был… потом был Гуров, но очень недолго. Потому что он очень хороший человек, ему трудно было… трудно было быть ректором. А потом пришел Суслов, но он, помимо того, что он был бабник страшный, ему казалось, что каждый педагог должен пройти через него. Если это не случалось, он…

– Право сеньора.

– Да. Если это не случалось, значит, все. Он притеснял страшно. И при Суслове я не получала доцентуру до пятидесяти девяти лет. Пока Суслов не ушел, пока не пришел [Константин] Руснак, я сидела в преподавателях. В таком возрасте, с таким опытом. Так что, это было личное какое-то такое, знаете…

– Злата Моисеевна, а вы сразу после окончания композиторского отделения начали работать в консерватории?

– Да. Да.

– Вы начали преподавать. И что же вы преподавали? Теорию музыки?


Злата Ткач музицирует дома. 1978 г. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– Я преподавала сначала все. Нет, теорию я не преподавала. Я преподавала сольфеджио, гармонию, анализ музыкальных произведений, читку симфонических партитур. Все. Композицию я не преподавала сначала. Прошло время, потом мне дали на пробу одного, потом другого. Потом, постепенно, освободилась я от сольфеджио, потому что у меня начался этот хронический катар, потому что все время поешь с ними… Сейчас я что преподаю? Я преподаю сейчас композицию, оркестровку, инструментовку для симфонического оркестра, хоровую аранжировку, которую, я очень люблю.


Со студентами Кишиневской консерватории в классе после экзамена.

– То есть, вы преподаете до сегодняшнего дня?

– До сегодняшнего дня.

<...>


Collapse )
Palestrina 2

В продолжение темы о Назыме Хикмете и его статьи о Мейерхольде

Дмитрий КИЦЕНКО

Признаюсь, сообщение Анны А. Степановой в Фейсбуке об
истории о том, чего стоила Назыму Хикмету статья о Мейерхольде, напечатанная в 1959 году на страницах французской газеты «Les lettres francaises», меня глубоко взволновала.  Хотелось бы поделиться некоторыми размышлениями.

NazimHikmetRan30 мая 1959 года в в Литературном музее при совершенно переполненном зале был творческий вечер Назыма Хикмета. Об этом вечере оставил свои воспоминания Александр Вильямович Февральский (1901–1984), российский театровед, искусствовед, критик. Он пишет, что не вел дневников, но записывал слышанные им выступления. В своей книге «Записки ровесника века» он приводит следующие слова Назыма Хикмета:

«Хочу немного полемизировать с большим режиссером Охлопковым. Я его очень люблю как человека и как художника. Он один из больших режиссеров всего мира. Моя полемика вот о чем. Он почему-то три-четыре раза говорил об ошибках Мейерхольда. Чтобы говорить о великом, не стоит говорить об ошибках. Кто не ошибался? Все большие люди ошибались, иначе не могли бы создать ни черта. Я лично если что-нибудь могу писать, прежде всего я обязан Мейерхольду. Для меня театр — это его понимание театра. Я не сектант, не ревизионист, не догматик, я не отрицаю других эстетик театра. Я люблю и Станиславского, Таирова, Вахтангова, Брехта, Антуана. Человек может любить 15 жен (по-нашему), но 16-я в гареме главная. Для меня Мейерхольд — главное. Я — азиат, как и вы — наполовину азиаты. Я этим горжусь. В моей любви к Мейерхольду есть то, что он очень хорошо понимал наш азиатский театр, традиции китайского и японского театра. Он, наверное, знал и о традициях моего турецкого народного театра. Такой гений развивался под влиянием нашей азиатской культуры, которая ничуть не ниже древнегреческой культуры. (Охлопков: “Тут мы не спорим”.) Я хочу, чтобы вышли хорошие книги о методе Мейерхольда. Пора говорить об этом.

Из газеты “Известия” меня просили написать о “Ревизоре” Акимова. Я “Ревизора” понимаю иначе — не как водевиль. Об этом я написал, и написал фразу, что для меня — лучше трактовка Малого театра и Мейерхольда. Есть замечательная традиция советской прессы — показывать авторам гранки. Но мне гранки не прислали и выкинули эту фразу . Значит, люди, которым очень дорог Мейерхольд, должны много бороться за настоящую реабилитацию Мейерхольда. Я считаю Мейерхольда вместе со Станиславским одним из основоположников социалистического реализма в советском театре. Когда в 1924 году мы в Турции смогли организовать маленький театр для рабочих, я мог делать это благодаря мейерхольдовскому пониманию театра. Я на деле видел, как Мейерхольд близок турецкому народу». (Февральский А. В. Записки ровесника века. — М.: Советский писатель, 1976).

Статья Назыма о «Ревизоре» называлась «Спектакли ленинградцев в Москве» и была помещена в «Известиях» 9 апреля 1959 года (№ 84).

В беседах с коллегами Назым называл Мейерхольда самым крупным режиссером ХХ века. Известный советский артист Аркадий Райкин отмечал: «Через всю жизнь он пронес любовь к Мейерхольду. И выступая на наших худсоветах, не раз вспоминал сатирические спектакли Всеволода Эмильевича. В то время мало кто позволял себе говорить о Мейерхольде так открыто и свободно, как Хикмет». (Аркадий Райкин. Воспоминания. — Спб-М., 1993).

Когда в 1955 году Генеральная прокуратура СССР приступила к рассмотрению вопроса о реаблитации Мейерхольда, родственники и близкие великого режиссера обратились к деятелям культуры с просьбой написать свое мнение о нем. Назым Хикмет тут же откликнулся на эту просьбу. «Не только история русского театра двадцатого века, не только история советского театра, но и история мирового театра немыслима без Мейерхольда, — писал он. — То новое, что этот великий мастер внес в театральное искусство... несмотря на невероятные преграды, живет и теперь в советском театре, в прогрессивном театре мира и будет жить». (Тофик Меликли. Назым Хикмет в Москве. (1951—1963 годы). — «Дружба Народов» 2010, №7).

8–14 октября 1957 года французская газета «Les lettres francaises» публикует статью Назыма Хикмета «Мейерхольд и современность». Буквально через два дня после публикации в французской прессе в газете «Известия» от 17 октября 1959 г. появляется редакционная статья с красноречивым названием:

10336711_878782218821488_1739818692291706595_nТЕНЬ НА ПЛЕТЕНЬ
Реплика Назыму Хикмету


В последнем номере парижской газеты «Леттр франсез» опубликована пространная, занявшая целую газетную страницу статья Назыма Хикмета «Мейерхольд и современность». В ней, в частности, автор описывает историю о том, как редакция «Известий» будто бы расправилась с его рецензией на спектакль «Ревизор». Мы полностью воспроизводим это «обвинение» и выносим его на суд читателей.

«Недавно меня попросили написать отчет о «Ревизоре» Гоголя, которого показывал в Кремлевском театре Ленинградский театр комедии, руководимый Акимовым, человеком большого таланта. Я написал статью, где — у каждого свой вкус —я сказал, что мне очень нравятся обе манеры интерпретировать драму Гоголя, которые — какое счастье! — я имел возможность видеть в Малом театре и в театре Мейерхольда. Я хотел сказать там с самого начала, что, несмотря на формальное различие, оба театра истолковывали внутреннее действие «Ревизора» как в известной мере статическое, а не как водевильно живое. Затем я хотел бы этим сопоставлением выразить, что для меня театр Мейерхольда был таким же классическим, как и Малый театр, что русский театр имеет традиционный вкус (какие бы ни были между ними различия, Мейерхольд не существовал бы без Малого театра), и наконец, что имеется определенная последовательность, главная линия развития. И вовсе не случайно Мейерхольд так часто прибегал к опыту Ленского, талантливого актера и постановщика Малого театра.

К несчастью, вопреки замечательной традиции советской прессы — предоставлять автору право подписывать одобренные страницы — редакционная коллегия «Известий» поступила по-другому.

Была вычеркнута вся вышеупомянутая фраза, и есть все основания думать, что в этом виноват был не Малый театр, а Мейерхольд».

В архиве редакции сохранился оригинал рецензии Н. Хикмета на спектакль «Ревизор», которую он прислал весной этого года. Мы не обнаружили в ней размышлений автора о том, как Малый театр и театр Мейерхольда «истолковывали внутреннее действие «Ревизора». Нет в рецензии и «сопоставлений» двух этих театров, ни слова не сказано о «традиционном вкусе», об «определенной последовательности». о «главной линии развития» русского театра, как вовсе нет упоминаний и о том, что Мейерхольд часто прибегал к опыту Ленского.

В короткой, на сто строк, рецензии Н. Хикмета присланной им в «Известия», содержалось всего-навсего всего две фразы, которые мы ради установления истины полностью воспроизводим здесь:

«Я видел «Ревизора» во многих театрах Советского Союза, на разных языках, в разных трактовках. Конечно, это дело вкуса, но я считаю наиболее удачными из всех виденных мною спектаклей два спектакля «Ревизора» — в Малом театре и в театре Мейерхольда».

Вот и все. Что общего между тем, что написал Н. Хикмет в «Леттр франсез» и в «Известия»? Любой беспристрастный читатель, сопоставив эти две цитаты, легко обнаружит явные «передержки» автора.

Да, эти строки из рецензии действительно не были «одобрены» редакцией, но лишь потому, что сказанные скороговоркой, невпопад, не развернутые в четкую, ясную мысль, они не наталкивали читателей на какие-либо размышления.

Странно и другое. Назым Хикмет знал, что эти совершенно не определяющие смысл его рецензии строки опущены. После опубликования рецензии в «Известиях» прошло полгода. За это время автор не предъявлял редакции своих претензий. Он не делал никаких попыток, не высказывал ни малейшего желания развить и обосновать на страницах «Известий» мысли, изложенные им теперь в «Леттр франсез». Чего же после всего этого стоят его необоснованные и весьма запоздалые обиды? Право, не серьезно это!

Может быть, история этого малозначительного происшествия и не заслуживала внимания, если бы в статье «Мейерхольд и современность» не было совершенно неправильных, неестественных обвинений в адрес советской театральной общественности и советской прессы. Назым Хикмет пытается убедить французских читателей о том, что в СССР не только не чтят Мейерхольда, но и что даже само имя этого мастера у нас находится под запретом. Вот ведь даже «Известия» выбрасывают упоминание о нем! Если бы сие утверждал человек, незнакомый с нашей театральной жизнью, с нашей печатью, можно было бы не обращать внимания на подобные выпады. Но писателю. живущему в СССР, пьесы которого ставятся на московских сценах, несомненно, хорошо известно, что наша театральная общественность не раз обсуждала творчество Мейерхольда, а театральная пресса публикует материалы о его наследии. За последнее время, например, в журнале «Театр» были напечатаны интересные записки Игоря Ильинского, в которых он рассказал о совместной работе с Мейерхольдом. В издательстве «Искусство» готовится к выпуску сборник статей Мейерхольда и материалов о нем. В альманахе «Москва театральная» публикуются воспоминания А. Гладкова о Мейерхольде.


Все это хорошо известно Н. Хикмету. Зачем же, спрашивается, наводить тень на плетень?


Появление такой статьи в одной из главных газет страны не означало ничего хорошего для критикуемого.

Назым Хикмет с момента прибытия в Советский Союз был под негласным наблюдением. Буквально две недели спустя после приезда Хикмета в Москву, заведующий первой (секретной) частью Особого отдела ЦК ВКП(б) А. Стручков направляет А. Н. Поскребышеву секретную записку, «разоблачающую» турецкого поэта. В ней отмечалось, что Назым Хикмет «принадлежит к самой высшей аристократии Турции и там воспитывался», что его дед Ферид Энвер-паша — генерал, его дядя Али Фуад-паша был послом Турции в Москве, его отец Хикмет бей был редактором американофильской газеты «Новый Восток», что турецкая делегация на IV Конгрессе Коминтерна официально требовала исключить его из Университета трудящихся востока, что еще в 1935 году его обвиняли в ренегатстве и т. д. и т. п. (Тофик Меликли. Назым Хикмет в Москве. (1951—1963 годы)).

В начале 50-х годов А. А. Фадеев, хорошо понимавший реалии, буквально выпихивал Назыма Хикмета из Москвы в длительные поездки: в Китай, в другие социалистические страны, в Вену, в Стокгольм, в Хельсинки... «Уезжайте, Назым, уезжайте, поглядите на мир, там много интересного и климат мягче, да и друзья Вас ждут. И не торопитесь, не торопитесь назад».

В те времена настойчивые рекомендации Фадеева озадачивали Назыма, ощущаемая подозрительность аппарата чиновников рождала настороженность, товарищеская забота подчас злила, воспринималась как принуждение и посягательство на свободу. И только когда Фадеева не стало, Назым вдруг понял: этот суровый, властный, бескомпромиссный человек просто любил его. (Вера Тулякова-Хикмет. Фрагменты воспоминаний. — Журнал «Театр», ноябрь 1988 г.).

После ухода Фадеева из жизни не стало у Назыма покровителя. И вот редакционная статья в «Известиях». 17 октября 1957 года становится черным днем в жизни выдающегося человека. Назым пишет в редакцию ответ на реплику «Известий», расчитывая на его публикацию на страницах газеты:

10150741_878782305488146_5651995422297590283_n10374434_878782468821463_8152253010010294576_n1653956_878782588821451_9112091536676258984_n

Уважаемые товарищи!

В вашей газете 17 октябри 1959 года напечатана статья «Тень на плетень /Реплика Назыму Хикмету».

Есть в советской печати непреложное правило: если тебя критикует та или иная газета, ты можешь защитить себя на страницах этой же газеты. Поэтому я уверен, что мой ответ иа на вашу реплику также будет опубликован полностью.

В вашей реплике говорится, что Назым Хикмет в своей статье в парижской газете «Леттр франсез» якобы допустил «передержки» и «неправильные обвинения» в адрес «Известий» и даже всей советской прессы и советской театральной общественности.

Так ли это?

Давайте разберёмся.

1. «Леттр франсез», опубликовавшая мою статье, о которой говорится в вашей реплике, является одной из самых передовых гэзет Франции. Эта гааета — безоговорочный друг Советского Союза. Во главе неё стоит выдающийоя писатель, член Центрального Комитета Французской Коммунистической партии, Лауреат Международной Ленинской премии Мира Луи Арагон.

2. Ваша газета просила меня написать рецензию о гастролях в Москве Ленинградского театра комедии. Я смотрел два спектакля этого театра. Один из них был «Резизор». Исходя из этого, я в своей рецензии в сто строк, говоря о спектакле «Ревизор», между прочим, или, по вашему любезному выражению, «скороговоркой», заметил: «Конечно, это дело вкуса, но я считаю наиболее удачными из всех виденных мною спектаклей два спектакля "Ревизора" — в Малом театре и в театре Мейерхольда». Нет никакой разницы между этой фразой и той, которая передаёт её в газете «Леттр Франсез». В газете «Леттр Франсез» зта фраза излагаетоя так: «У каждого свой вкус, мне очень нравятся обе манеры интерпретировать драму Гоголя, которые — какое счастье! — я имел возможность видеть Малом театре и в театре Мейерхольда».

Где же разница?

Вы же утверждаете, что разница есть.

Очевидно, вы путаете две нещи.  Статья в «Леттр франсез» посвящена специально Мейерхольду и поскольку (опять-таки, по вашему выражению, она —«пространная» — после повторения этой фразы я разъясняю там, что именно я хотел этой фразой сказать. Вы же представляете дело так, будто бы я сообщил французским читателям, что эти мои разъяснения составляют часть вычеркнутого из моей рецензии в «Известиях» места.

3. Я очень часто выступаю в советской прессе и этим горжусь. И в вашей газете печатались мои статьи и стихотворения. Как и все советские газеты, «Известия» каждый раз, — аа исключением последнего случая, — предоставляли мне право прочесть статью в гранках. Если же редакция вашей газеты хотела сократить хотя бы одну строку, она согласовывала это со мной. Из рецензии же, о которой идёт речь, редакция «Известий» без моего согласия и даже не поставив меня в известность, сняла приведённые выше слова о Мейерхольде и Малом театре.

4. Вы обвиняете меня, говоря, что я допустил «совершенно неправильные, неестественные обвинения в адрес советской театральной и советской прессы».
Но откуда вы взяли, что сказать о какой-то определённой газете и о какой-то определённой редколлегии, что ими в какое-то определённое время, з какой-то определённом случае нарушены традиции советской печати, — означает сделать выпад против всей советской прессы и советской театральной общественности? Мне, простите, это непонятно.

5. Вы пишете, что Назым Хикмет якобы пытается убедить французских читателей в том, что в СССР имя Мейерхольда находится под запретом. Где же в моей статье, опубликованной в «Леттр франсез», вы нашли что-либо подобное?! Там нет и намёка на это.

Когда я писал, что редакционная коллегия «Известий» нарушила традиции советской прессы и что в этом виноват не Малый театр, а Мейерхольд, — это означало лишь то, что я позволил себе уоомниться в симпатиях к Мейерхольду со стороны определённых членов редколлегии «Известий» в определённое время, — но отнюдь не утверждение, что имя Мейерхольда находится в Советской Союзе под запретом.

6. Я знаю: Коммунистическая Пзртия Советского Союза, Советское Правительство и советский народ чтят память Мейерхольда и по достоинству оценивают его заслуги. Я не знаю, зачем же и с чего бы это, на самом деле, я стал бы «наводить тень на плетень»?

7. Статью, опубликованную в «Леттр франсез», я написал для сборника воспоминаний о Мейерхольде, который скоро должен выйти в Москве. Во время 3-го Всесоюзного съезда писателей я передал эту статью писателям-коммунистам, членам братских коммунистических партий, которые были гостями съезда, — с тем, чтобы они опубликовали её в своей печати. Некоторые из них напечатали эту статью раньше, другие — позже. В частности, «Леттр франсез» напечатала статью только 14 октября 1959 года. Потому-то статья и появилась через полгода после рецензии в «Известиях».

8. Я не обратился к вам сразу же после нарушения вами традиций советской печати. Вы не осведомились у меня об истинном положении вещей, прежде, чем печатать свою реплику.

Давайте же, товарищи, самокритиковать себя перед читателями честно и прямо, как подобает коммунистам: я — за то, что сразу не обратился к вам, вы — за то, что пусть в малом, — но всё же нарушили традиции советской печати.

9. Как любая советская газета, и «Известия» являются моей газетой, газетой коммуниста Назыма Хикмета. Нашему классовому врагу не удастся воспользоваться ни вашей репликой, ни моим ответом на неё , ни моим замечанием в адрес «Известий», содержащимся в статье , напечатанной в газете «Леттр франсез».

/ Назым Хикмет/

18 октября 1959 года


Ответ Назыма Хикмета не был опубликован.